Участок был уже огорожен, плитняк для фундамента и большая часть бревен свезены на место. Чего же тут бояться и запинаться? Народ валом валил из деревень в город, цены на участки и дома росли, а ежели не угодно продать новый дом, можно и с квартирной платы нагнать изрядные проценты. Толково он сделал, что не продал дом на Щавелевой улице, когда перебрался к тестю на Раплаское шоссе, хотя ему и тогда предлагали довольно заманчивую цену за этот старый ящик с восемью одинаковыми квартирами. Если нынче не хватит денег на постройку нового дома, и найдется приличный покупатель, за старый дом можно выручить почти вполовину больше, чем десять лет назад. А не найдется - тоже не беда! В квартирантах недостатка не будет. Большая, с несколькими сотнями рабочих, фанерно-мебельная фабрика «Ланге и Цапман» расположилась тут же против трактира - камнем добросишь, - к тому же чердак дома на Щавелевой улице, чердаки конюшни и сараи каждое лето сдаются сааремаасцам, с которыми хозяин надеялся столковаться о постройке своего нового дома, о чем они уже прошлой осенью почти договорились.
Но на первых порах по при6ытии в Таллин дорога Виллема, Лаэса и Йоосепа, шедшего за ними в хвосте, вела не к хозяину квартиры и будущему работодателю; прежде всего они заглянули к его квартирантам. Ведь на втором этаже дома Вельтмана жили земляки - Прийду и Пеэтер, первый - брат Матиса Тиху, второй - его сын. Прийду со своим семейством занимал квартиру номер шесть, холостяк Пеэтер прошлой осенью снял комнату здесь же, через коридор, в восьмом номере.
Оба Тиху служили столярами-модельщиками на машиностроительной фабрике Гранта; столярная работа с деда-прадеда была ремеслом каугатомаских мужиков. Прийду и Пеэтер только что пришли с работы и сидели все за общим столом в комнате Прийду (жена дяди готовила и для Пеэтера), когда в коридоре послышался громкий голос леонаского Лаэса.
- Лаэс, - произнес Пеэтер, прислушиваясь и уставившись на дядю настороженным из-под густых, широких бровей взглядом.
- Да, Лаэс! - подтвердила тетя Мари, и ее ложка замерла на полдороге между миской и ртом.
Мари проворно вскочила и кинулась навстречу приезжим, гостеприимно открывая дверь. Мари Тиху, в девичестве Лийсток, родом отсюда же, из-под Таллина, из Сауэской волости, вот уже двадцать лет как вышла замуж за плотника с фабрики Гранта и с течением времени так свыклась с мужниной сааремааской родней и ее земляками, что считала их своими близкими. Да и мужнина родня на Сааремаа тоже не забывала о них, городских; вот и сегодня в посылке, присланной Пеэтеру отцом с матерью, было и для ее ребят три связки рыбы.
- Сколько кому годков, столько тому и окуней положено, но для самого маленького малыша припасены самые крупные рыбины, чтобы ростом скорее догонял других, - пояснил Виллем, когда миновал первый порыв встречи. Он передал шесть больших сушеных окуней шестилетнему Реэдику.
Девятилетняя Альма сразу сосчитала свою рыбу, а Сельма, уже почти оформившаяся девушка, смущенно положила подарок на полку.
- Нечего тебе стесняться, - учила мать дочку, - скажи спасибо дяде из деревни, который из такой дали тащил сюда рыбу, - а ее хозяйский взгляд пробежал по рыбе и прочей доставленной из деревни провизии; все равно, назначена ли она поименно ее детям или привезена Пеэтеру, в один ведь котел класть, да и по части платы за стол Пеэтер тоже не скупился.
- Ну, как они сами там живут? - спрашивал Прийду, в то время как Пеэтер втаскивал стулья из своей комнаты, а хозяйка искала в шкафу тарелки для гостей.
- Долгий разговор, - сказал Лаэс, - этого в двух словах не расскажешь.
- И я так полагаю. Кое-что и здесь слышно про ваше корабельное дело. Вот, Альма, сходи к «Нечаянной радости» за полуштофом, разговор пойдет легче, - сказал Прийду, сунув в руку дочке деньги на водку.
В маленькой комнатке о двух окнах не было, конечно, никакой роскоши. Когда гости и хозяева уселись за стол, удлиненный с помощью сундука, едва осталось свободное место, чтобы повернуться у двери. Большой выпивки тоже не устраивали, ни у кого ведь не было ни лишних денег, ни особого желания. Выпили все же по две стопки ради встречи, и Лаэс сразу перевел речь на два последних собрания нового судового товарищества, - Пеэтер и Прийду тоже участвовали в предприятии пятидесятирублевыми паями и хотели узнать, что будет с их деньгами и с общим делом жителей родного прихода.
- Я бы и сам приехал на собрание, не пожалел бы и дорожных расходов, да как уйдешь с работы, - заметил Прийду.
- В том-то и дело, что часть мелких пайщиков и тех, кто строил «Каугатому», отсутствовали: кто в Таллине, кто в далекой Австралии или в Канаде, а некоторые уже в Маньчжурии читают японские законы. Как ты защитишь права бедного народа, если самих мужиков нет на месте, - сетовал Лаэс, расстегивая пуговицы пиджака; после холода палубы жара в маленькой комнатушке и водка уже распаривали до костей.
- Вряд ли это помогло бы, если бы и все мужики собрались. Письмо пришло от начальства, из Таллина или даже из Петербурга, что, мол, с таким уставом товарищество - дело незаконное, разогнать надо, - рассуждал Виллем.
- В чем же именно винят устав? - спросил Прийду.
- Ни в чем другом, как все в том же - что в нашем каугатомаском товариществе голоса считают не по внесенным мужиками деньгам, а по числу самих мужиков. Это дело считают социализмом, - объяснял Лаэс.
- Да, наш устав заклеймили прямо социализмом, - подтвердил и Виллем.
Пеэтер и Прийду переглянулись.
- А почему социализмом? -: - спросил земляков старший мастер-модельщик.
- А мы почем знаем? - ответил Лаэс. - Вы, городские люди, слышите все, читаете, вы и знать должны больше по этой части.
- Но и вы там не в мешке живете, а даете себя запугать. Матис из года в год получает газету, Сандер даже статьи писал в «Уус аэг», - сказал Прийду.
- Кто сказал, что даем запугать? Раз уже то, что мужиков считают не по кошельку, а по числу - социализм, то мы все выступаем за это. Но был приказ перейти на новый устав, и все тут, - объяснял Виллем, о котором действительно не подумаешь, чтобы он легко поддался страху.
Но Пеэтер все же остался недоволен его рассказом.
- Значит, все по приказу голосовали против старого устава и по приказу подняли руки за новый, казенный устав?
- Ну нет, лишний раз мы рук не поднимали. В сретенье на общем собрании мы решали по старому своему уставу: как человек, так и голос. Решили и впредь оставаться при этом.
- Единодушно? - спросил Пеэтер, пристально глядя на Длинного Виллема.
- Да, единодушно, - подтвердил Виллем, став сразу серьезным, потому что ему показалось, что Пеэтер усомнился в его словах.
В комнатушке, где теперь вместе с детьми и гостями теснилось за столом десять душ, вдруг наступила тишина. Она упала так внезапно и длилась так долго, что маленький Реэдик даже спросил:
- Папа, почему дяди больше не разговаривают?
Старшие дети фыркнули, у мужчин же, которые в другом случае, быть может, тоже рассмеялись бы, легкая усмешка лишь на миг тронула сурово сжатые губы - их лица стали сразу же вновь серьезными.
- У дядей заботы, сыночек. В далекой земле идет злая война, людям велят убивать друг друга, здесь тоже есть плохие люди, которые хотят другим зла, - сказал мастер-модельщик маленькому Реэдику и повернулся к Лаэсу:
- И как кончилось дело?
- Разве Саар не прислал письма?
- До сих пор почта ничего не приносила. Цензор шарит во всех письмах на почте, это отнимает время.
- Ну да, значит, как закончилось? Правление получило прямо из Петербурга новое строгое предупреждение, что если мы еще будем упорствовать с переходом на новый, предложенный государством устав, то наше товарищество прикроют, а членам-пайщикам придется ответить перед законом.
- Да, да! Строго ответить! - подтвердил Виллем.
- Тогда вы и перешли на новый устав? - спросил Пеэтер.
- Перехода никакого не было, а сопротивляться дальше тоже не смогли. Кто же захочет из-за такого дела потерять свои гроши и труд? - оправдывался Виллем, мрачно уставившись в стакан с водкой.
- Разве так никто и не возразил ничего? - снова кольнул вопросом Пеэтер.
Но Виллем продолжал угрюмо глядеть в свой стакан, и Лаэс продолжил разговор:
- А откуда бы им взяться, возражающим? Многие мужики пошли под жеребьевку, гляди, даже Кусти из Лайакиви взяли в солдаты. Матис, конечно, возражал, писарь Саар предложил не решать окончательно и даже пробовал это дело расследовать как следует, но долго ль ты, душа, устоишь против Петербурга! Казенный приказ - чего там еще хорохориться, языки утруждать.
- Ты, Лаэс, тоже ведь выступил там своим громким голосом, - вставил Йоосеп, который понемногу уже свыкался с новой обстановкой и особенно со взглядами четырнадцатилетней Сельмы.
- Ну да, выступал, да не такой громкий у меня голос, чтобы дойти до ушей русского царя и его министров, - ответил Лаэс. И добавил, стараясь говорить потише: - Поэтому Матис, Михкель из Ванаыуэ и другие именно вам, городским, положили на сердце, чтобы уж постарались узнать - неужто ни один совет не поможет нам? Из города ведь пришли эти злые письма, в городе нужно сыскать и лекарство от них.
- Письма пришли из города, но, может, начало свое дело получило все же в деревне? - спросил Пеэтер, который все еще не мог освободиться от своего подозрения.
- Я ведь сразу сказал, что помещичье это дело, баре заварили похлебку, больше некому! - разгорячился вдруг Длинный Виллем. - Кто пришел выгонять нас с Папираху, когда мы еще только строили «Каугатому»? Гиргенсон, зять барона Ренненкампфа. Кто нынче руки от радости потирает, что наше товарищество вот-вот насмарку пойдет? Ренненкампф! Уж мы только-только новую тропу ногами нащупали и выбираться стали из его петли, ну он и стрельнул в Петербург, там ведь все министерства полны немцев, видите, мол, и крестьяне начинают социализм делать…
- Известно, где нет жалоб, там и суда нет. Вряд ли этим министерским господам пришла бы охота без жалобы или без взяток заняться делами такой дальней стороны. Вот и разберись, в одном ли бароне дело? Может, кому другому это еще и больше на руку? Может, корабль случайно заходил в Петербург, ну и заглянули там разок в Управление водных путей? - рассуждал Пеэтер.