[19]. Это было нечто в другом роде, чем закон божий и катехизис, и листовка весело прогулялась по рукам многих подростков. В конце концов запретный плод все-таки попал на глаза учителю, и того, кто принес в святилище листовку, наказали тридцатью пятью ударами и на позор всему классу поставили к столбу на семь дней. К весне из заведения не исключили никого - летом нужны были рабочие руки в садах и огородах, - а осенью у молодого Карла Ратаса и без того кончался срок пребывания в воспитательном доме, и в один прекрасный день ему таки пришлось заняться поисками работы. Сосланный в Сибирь отец не подавал уже никаких признаков жизни - наверное, умер, - старший брат тоже сгинул где-то в бесконечных просторах царской России; так и пришлось ему, одинокому, стать лицом к лицу с жизнью. Прежде всего это значило оказаться лицом к лицу с господином бароном Корфом из Ваймаствере, в чьем имении он получил место подручного садовника; барон, по собственному выражению, намеревался вырастить из него «человека». По мнению барона, первым признаком «человека» было то, что он покорно снимает шапку, проезжая с возом земли мимо барского дома. Но шестнадцатилетний огородник, получавший из рук нарвских рабочих «Уус маилм», не торопился стать таким человеком, вскоре взял расчет у писаря барона Корфа и уехал в Петербург. Зная огородное дело, он нашел место в пригородном хозяйстве богатого немца Блюменфельда. Десятка два батраков, русских и эстонцев, вперемешку спали в одной комнате, ели из одного котла и дышали одним воздухом, уже изрядно насыщенным пороховыми газами надвигающегося 1905 года. Однажды вечером, укладываясь спать, Карл нашел под своей подушкой шуршащую бумажку - гектографированную листовку с лозунгом: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Так как Карл уже получил однажды тридцать пять палочных ударов за листовку с таким же призывом, он не спешил показывать ее другим, а сунул за пазуху, чтобы тайно вкушать недозволенный плод. Молчание и скрытность были не свойственны натуре Карла, и уже на следующее утро он показал листовку своему русскому другу Тихону. Оказалось, что Тихон сам и положил листовку ему под подушку. Вечером Тихон повел его на собрание русских рабочих. С той поры жизнь Карла Ратаса стала все тверже входить в колею, прокладываемую Российской социал-демократической рабочей партией.
В апреле 1903 года с прибывшего из Петербурга в Таллин поезда сошел на перрон Балтийского вокзала невысокий, коренастый молодой человек лет двадцати с округлым лицом и светлыми живыми глазами, в шляпе, в ботинках с калошами, с чемоданом, который он нес уверенно и спокойно. За несколько месяцев до этого таллинская жандармерия произвела многочисленные аресты социал-демократов. Михаил Иванович Калинин тоже был арестован в Таллине в январе 1903 года. Городу нужны были новые деятельные люди, и петербургские товарищи не возражали, когда Карл заговорил о переезде в Таллии. Правда, Карл Ратас был еще малосведущ во многих вопросах, он еще не сложился в опытного вожака и руководителя, но молодой человек хорошо говорил, обладал энергией, выдержкой, и таллинские рабочие могли положиться на него, как на преданного борца.
Карл решил, что он достаточно повозился в жизни с капустой, морковью и брюквой и поступил на фабрику «Ситси». К сожалению, он повел агитационную работу слишком напористо и усердно, так что на «Ситси» его скоро выставили за ворота. На новом месте, молотобойцем у Гранта, он сумел уже больше ценить конспирацию. Тем временем талантливый агитатор и мастер конспирации Калинин был освобожден из тюрьмы, выслан в Таллин и стал работать на заводе «Вольта». Только два-три раза имел возможность молодой Карл Ратас встретиться с Калининым, - в январе 1904 года Михаил Иванович был вновь арестован и выслан из Эстонии, на этот раз окончательно. Но сеятель сделал свою великую работу, - семя взошло, у таллинского комитета Российской социал-демократической рабочей партии была уже твердая почва под ногами, и Карл Ратас ревностно, усердно и с высоким сознанием революционного долга выполнял все задания старших товарищей по партии.
Вот каков был Карл Ратас, которому Пеэтер Тиху, провожавший его и Лонни из вечерней школы домой, подробно и с грустью рассказывал про дела каугатомаского судового товарищества.
Лонни Раутсик служила продавщицей в книжном магазине Хольма; там, роясь в книгах, Пеэтер и познакомился с ней. По мнению Пеэтера, Лонни с ее немного грустными карими глазами, нежным личиком и русыми косами была, конечно, самой красивой девушкой на свете; но, верно, девушка казалась привлекательной и взглядам других мужчин, - продавщицы должны быть красивы уже в интересах торговли. Требовалось, разумеется, знание немецкого и русского языков, но Лонни окончила какую-то подготовительную Töchterschule и поэтому справлялась «с тремя местными языками» настолько, насколько это было необходимо за прилавком магазина.
Мать Лонни умерла, отец, Тийт Раутсик, маленький горбатый старик, нанялся дворником в дом мясника Пеэтсова, по Вишневой улице, номер 21, близ центра города, и подрабатывал иногда сапожничеством - ремеслом, которому научился еще в молодости.
Отец души не чаял в Лонни, и нетрудно догадаться, что он желал ей выйти замуж за порядочного и обеспеченного человека, чтобы Лонни во всю ее жизнь не довелось мыкать горе на этом неустроенном свете. Тийт Раутсик повидал за свою жизнь слишком много обнаженного горя неимущих рабочих семей и делал все, чтобы избавить от подобного несчастья свою дочь. Пеэтер Тиху был мастером-модельщиком (говорят, хорошим мастером), но что толку в этом, если у тебя нет ни сбережений, ни своего дома, ни твердого положения, если вдруг наступит кризис и безработица и тебе дадут расчет?! Детские желудки знать не знают ни контор, ни расчетов. И что тогда станет делать бедная мать?! Бедность родит болезни, а болезнь - посланница смерти. Тийту Раутсику самому пришлось опустить в могилу трехлетнюю Маали - сестру Лонни; и теперь еще боль терзает его сердце всякий раз, когда он видит маленький детский гроб. И он просил и увещевал дочь погодить еще с замужеством, еще и еще раз подумать. Тем более, что речи Пеэтера казались Тийту Раутсику немного вольнодумными и неосторожными. А осторожность - мать мудрости. Ведь как легко может пристать и к Лонни это вольнодумство. Видишь, соблазнил ведь девочку вечерней школой. А зачем еще нужна эта школа девушке, которая знает языки? Поди угадай, какая беда может еще приключиться от этого с Лонни!
Но эта последняя тревога Тийта Раутсика была пока преждевременной.
- А почему тебя трогает, так или этак будет записан какой-то параграф в уставе судового товарищества сааремааских мужиков? - вставила Лонни в рассказ Пеэтера.
- Как! Я послал пятьдесят рублей на корабль, отец и Сандер строили его вместе с другими мужиками, у дяди Прийду тоже есть корабельный пай, - сказал Пеэтер, с удивлением взглянув на девушку, чье лицо как раз осветил висевший по другую сторону улицы фонарь.
- Но ваши-то деньги не пропадут, капитан выплатит их вам, - молвила девушка с обидой и раздражением. Она уже столько слышала про этот далекий корабль, про сааремааских дядей и племянников, про всех этих Лаэсов, Каарли, Виллемов и Тынисов, что разговор о них быстро начинал ей надоедать.
- Здесь дело поважнее, чем деньги, здесь о справедливости речь идет! - Пеэтер старался разъяснить Лонни это нелегкое дело. - Так ведь нельзя жить: сегодня один устав, завтра другой, сегодня один закон, завтра другой! Закон не рубашка: снял, мол, бросил и в магазине новую купил!
- Сами-то вы и собираетесь менять законы, больше ни о чем и не говорите, как о том, что законы плохи и будто нужно делать новые законы! - уколола его девушка.
- Это не наши законы, это законы господ, их следует отменить, - пришел на помощь другу Карл.
- Господские законы! А где же тогда наши законы? - спросила Лонни, которая не могла простить Пеэтеру, что он повсюду таскал с собой своего Карла и всегда рассуждал о таких вещах, которые мало интересовали ее.
Неужели Пеэтер и в самом деле такой слепой и бесчувственный и не видит того, что она, Лонни, из-за него только и поступила в вечернюю школу, чтобы быть поближе к нему! Неужели он не смекнул, что она, Лонни, продавщица, знающая три языка, не чета простому рабочему? Она пожертвовала собой, стараясь и его поднять немного повыше в глазах общества, повлиять на него к лучшему, чтобы он по крайней мере стал мастером. У Пеэтера умелые руки и хорошая голова. Обучаясь частным образом, он мог бы даже добиться диплома какого-нибудь младшего инженера. Да, но все эти заботы пойдут прахом, если у него самого нет настоящего желания к преуспеянию и тонкого чутья, если он считает для себя более важным какой-то устав судового товарищества, чем ее, Лонни, любовь.
- Наших законов еще нет. В каугатомаском судовом товариществе малость проглянуло наше, справедливое, но теперь и это малое пропало, - сказал подавленно Пеэтер.
- Ну и оплакивай свой корабль. Может быть, ты прольешь слезу еще и по какой-нибудь сааремааской Мари или Кярт? - сказала Лонни и, круто повернувшись, ушла.
Лонни, единственная дочь старательного дворника, дулась не впервые, но сегодняшняя ее заносчивость была все же немного неожиданной для Пеэтера. Он сделал было несколько торопливых шагов вслед за девушкой, но та поспешно юркнула в дом Пеэтсова, плотно затворив за собой дверь, и Пеэтер остановился и, повернувшись, медленно побрел обратно к поджидавшему его на углу Карлу.
- Да-да, - усмехнулся Карл и, не желая вмешиваться в дела друга, добавил: - На, закури для бодрости!
Пеэтер и в самом деле закурил папиросу и хмуро посмотрел на дверь, за которой скрылась девушка. Время было довольно позднее, и движение на улицах поредело. Какой-то высокий худощавый человек в рабочей одежде - насколько можно было разглядеть при тусклом свете фонарей - торопливо прошел вниз, к Компасной улице, гулко стуча сапогами по тротуару, из соседнего переулка вышли, шатаясь, с пьяной песней три матроса; в окне второго этажа на противоположной стороне улицы мелькнула женская рука в кружевных оборках ночно