[21], молча, не проронив ни слова, надеть фуражку и выйти из дому.
- Куда ты на ночь глядя с этими туфлями идешь? - спросила Лонни.
Тийта на миг пронял страх, что дочь последует за ним, и, чтобы запутать следы, он быстро свернул в боковую уличку.
Старые туфли прачки Иды Лакеберг так и остались под мышкой у Тийта, когда он входил в жандармерию, и они, естественно, разбудили бдительность солдата, стоявшего на часах перед жандармским управлением. В вечернем сумраке горбатый, испуганно озирающийся старик уже и без того слишком отличался от других людей, а странный бумажный сверток делал его еще более подозрительным. С тех пор, как убили блаженной памяти Александра II, бомбы в Российской империи знай себе летят и летят. А если и здесь что-нибудь случится…
- Что у вас там под мышкой? - И часовой штыком преградил дорогу Тийту, как раз намеревавшемуся пройти в двери жандармского управления.
- Кингад-штуфель, комната тринадцать, - перепутались у Тийта все три местных языка, и вряд ли часовой пропустил бы его без тщательного расследования, если бы в дверях не появился тот самый молодой господин, который принес ему извещение.
Так Тийт попал в тесную каменную прихожую жандармского управления, где жандарм, сидевший за маленьким окошком, потребовал у него паспорт, а молодой человек в свою очередь проникся интересом к свертку Тийта.
- Зачем вы такую дрянь притащили с собой? - спросил он, обрывая бумагу, в которую были завернуты туфли. - Чьи это?
- Лаксбергавой Иды, - пробормотал Тийт в замешательстве.
- Иды Лаксберг? Кто такая? Она сидит здесь в качестве заключенной, на предварительном следствии, что ли?
- На предварительном следствии? Силы небесные! Не может этого быть, только вчера вечером она принесла туфли в починку!
Молодой человек насмешливо улыбнулся. Жандарм за окошком разглядывал паспорт Тийта Раутсика и, бросив мрачный взгляд на горбуна, спросил:
- Год рождения?
Тийт Раутсик шевелил ртом, но в голове у него хоть шаром покати, он даже не понял, чего от него хотят.
- В каком году родились? - перевел молодой господин на эстонский.
- В октябре, восьмого дня, тысяча восемьсот пятьдесят четвертого года, - быстро ответил Тийт.
Молодой человек перевел и его ответ, после чего они с жандармом заговорили о чем-то. «Наверно, говорят о моем деле», - подумал Тийт Раутсик. Он мог бы оставить эти старые, дрянные туфли где угодно, хоть сунуть в какой-нибудь двор по пути, да вот беда, все вон из памяти, будто вышибло! Он дворник и сапожничает только так, для своей семьи и для знакомых, у него и вывески нет, ничего такого, за что пришлось бы платить городской управе подоходный налог… А если они теперь из-за этого и бросят его в когти закона?
Жандарм и желтоглазый молодой человек, по-видимому, пришли к соглашению. Жандарм оставил паспорт Тийта у себя, а молодой человек завернул туфли в разодранные полосы «Рисгирахва пюхапяэвалехт» и сунул ему сверток обратно под мышку.
- Пойдем, - сказал он коротко.
И они пошли по длинному, тускло освещенному коридору, молодой, размашисто шагающий господин впереди, а Тийт Раутсик, торопливо семеня, за ним. Вдруг молодой господин остановился перед одной из дверей. Тийт взглянул на номер, прибитый над дверями, и ему показалось, что горб его стал еще острее, чем прежде: вот она, комната номер тринадцать!
Комната была пуста, только на одной из боковых стен в тяжелой раме висел на толстом шнуре поясной портрет царя во всем блеске эполет, аксельбантов и орденов.
- Посиди здесь, подожди, - приказал молодой господин, попеременно говоривший Тийту «вы» и «ты».
Дверь за молодым господином закрылась, и Тийт опустился на стул прямо против царского портрета. Окно было занавешено тяжелой бархатной коричневого цвета портьерой, на столе, шипя, горела лампа с колпаком, а с пепельницы, на другом краю стола, еще вилась слабая струйка дыма от недокуренной папиросы. В помещении стояла мертвая тишина. Не слышно ни отзвуков уличного шума, ни шорохов или голосов из соседних комнат и коридора. Тийт Раутсик взглянул на дверь. Только теперь пришло ему на память мимолетное наблюдение: когда он входил сюда, то заметил, что в комнату вели двойные двери, к тому же внутренняя дверь была обита войлоком, кое-где проглядывавшим из-под блестящей белой клеенки. Наверно, стены, потолок и полы тоже с каким-нибудь фокусом, чтобы голоса не проникали сквозь них.
Тийт украдкой разглядывал комнату: нет ли здесь какого-нибудь потайного отверстия, через которое за ним незаметно наблюдают? Он не посмел встать со стула, указанного ему молодым человеком, чтобы тайком заглянуть и за спину, а так он ничего подозрительного не заметил. Жандармское управление, комната номер тринадцать… Но он может, положив пальцы на библию, присягнуть перед богом и людьми, и даже перед самим царем, который строго глядел на него с портрета, что во всю свою жизнь не вынашивал в голове ни одной злой мысли против правительства и уж, конечно, не совершал что-либо подобное своими руками
Вдруг дверь открылась, и вошел солдат с винтовкой.
Тийт проворно вскочил. Солдат прошел через комнату, поставил винтовку штыком к стене и сел на стул. Наступила долгая тишина. Солдат сидел свободно, как у себя дома. Тийт стоял так смирно, как позволял ему горб.
- Ну, чего стоишь, садись! – сказал, наконец, солдат и указал на стул.
Тийт Раутсик понял, сел и уставился на солдата.
«Совсем похож на человека», - подумал он, надеясь, что солдат скажет еще что-нибудь. Но солдат больше не раскрывал рта, а Тийт, боясь рассердить его, тоже не осмеливался начать разговор.
Прошло довольно много времени. В жилетном кармане Тийта тикали хорошие на пятнадцати камнях серебряные часы, но он не решался проверить время: ему приходилось слышать, что у людей, которых вызывают в жандармское управление, при обыске иногда отнимают ценные вещи и забывают вернуть их. Конечно, его не станут обыскивать, он ничего плохого не сделал, и все же Тийт пожалел, что не оставил часы дома.
Потом солдат встал и, прихватив с собой винтовку, вышел, плотно закрыв за собой две г ь, а Тийт снова остался один в комнате номер тринадцать. Нет, он не был один, со стены на него глядел портрет самодержца, и старик поник головой. Но когда он снова поднял взгляд, самодержец смотрел прямо в глаза своему подданному требовательным взглядом строгого отца. «Силы небесные, неужто туда, за портрет, поместили живого человека, и он смотрит на меня сквозь вырезы в портрете?» Дрожь прошла по телу Тийта. Он вырос без отца - отец, как говорят в таких случаях, пришел из лесу и в лес же ушел, - поэтому, когда царя называли «отцом», Тийт всегда воспринимал его чуть-чуть словно бы за родного отца, серьезно боялся его и любил, как того требует священное писание. Теперь Тийту Раутсику не хотелось больше глядеть на портрет, но он чувствовал, как колотится его сердце, словно хочет выскочить из грудной клетки.
Солдат возвратился и кивком головы приказал следовать за собой. Тийт повиновался. Вскоре солдат остановился перед дверью номер двадцать один (три семерки - очко!) - и Тийт подумал: «Будь что будет, но самое плохое уже позади!»
Солдат первым вошел в комнату, громко щелкнул каблуками, пробарабанил что-то по-русски, снова щелкнул каблуками, повернулся через левое плечо кругом и вышел, закрыв за собой дверь. А Тийт Раутсик остался в жандармском управлении, теперь, слава богу, уже в комнате номер двадцать один.
Внешне эта комната напоминала тринадцатую, но здесь его уже не оставили наедине с царским портретом, из-за которого за Тийтом мог следить какой-нибудь шпик. За роскошным дубовым письменным столом сидел плотный мужчина в синем мундире с широким, тяжелым подбородком. У стола стоял высокий жердеобразный человек в очках, он поворачивал свои стекла поочередно то в сторону Тийта, то к человеку в мундире, по-видимому, ожидая приказа. Но человек в мундире молчал. Наконец, очкастый, униженно кланяясь, предложил папиросу сидевшему за столом человеку с бычьей шеей. Жандармский офицер - да, это был офицер, как сообразил теперь, глядя на погоны, Тийт - молча взял папиросу и так же молча прикурил ее от лампы, прежде чем человек в штатском успел чиркнуть спичку. У жандармского офицера с бычьей шеей и широким, словно квадратным, бритым подбородком были густые черные волосы и такого же цвета закрученные кверху усы; зато высокий, худощавый человек в штатском и в очках, с воспаленными, гнойными глазами за ними, был довольно беден растительностью - безусое лицо и короткие, прилизанные к голове волосы, настолько редкие, что издали казалось, будто он совсем лыс. Жандармскому офицеру могло быть около пятидесяти лет, господин в очках был помоложе, в некотором роде совсем молодой господин, но уж больно хлипким казался он. По крайней мере Тийт не ощутил серьезного к нему уважения. Вдруг Тийт Раутсик почувствовал, что жандармский офицер впился в него взглядом.
- Что вы разглядываете нас? - рявкнул он.
Тийт Раутсик согнулся в три погибели и беззвучно зашевелили губами (он и сам теперь сообразил, что, попав в комнату с обнадеживающим номером 21, слишком беспечно оглядывался). Прежде чем он смог вымолвить слово, очкастый господин таким же строгим тоном перевел вопрос офицера.
Но Тийту и на деревенском языке трудно было ответить на этот вопрос.
- Просто так… Ничего не разглядывал, высокоуважаемый… ваше высокородие, - униженно старался он ублажить начальство.
- Что у него там в руках? - спросил офицер, когда господин с гноившимися глазами и красными веками перевел извинения Тийта.
- Это старые туфли Иды Лаксберг, я забыл… Очень прошу простить, ваше высокородие! - Тийт Раутсик подошел поближе, трясущимися руками развернул сверток, вынув туфли одну за другой, и рассказал, как они у него остались под мышкой.
Офицер с бычьей шеей приказал перевести слова Тийта и после этого долго сверлил его глазами. По-видимому, удовлетворившись в какой-то мере скорее его смирением, чем самим рассказом о туфлях Иды Лаксберг, он раскрыл лежащую на столе папку и сказал господину в штатском: