- Что же этот Пеэтер Тиху злого сделал? Ничего… - снова раздался голос Важного Юхана.
- Уж какая-нибудь причина была, кто его знает… Все таскал к себе в комнату книжный хлам и всякие части машин, все гонялся за «наукой». Но какой же студент или профессор может получиться из взрослого рабочего? От старого Гранта, с хорошего места, прогнали из-за забастовки. Моя старуха давно уже говорила, что он плохо кончит. Вот и вышло так. По книгам жить нельзя…
- Пеэтер пока еще не в их руках, - возразил Важный Юхан, и Пеэтер услышал, как посыпалось зерно в кормушку. Антс Луковица не ответил, он успел справиться со своей работой и ушел. Важный Юхан еще посвистел немного, а затем и его шаги пропали за дверью конюшни.
Ушли!
Унесли жандармы его книги как вещественное доказательство или оставили (ничего другого подозрительного они не могли найти, потому что листовки хранились в погребе нового, не достроенного еще вельтмановского дома)? Что сталось с Йоосепом и с дядей Прийду? Если бы Йоосепа и Прийду взяли под стражу, то об этом уж извозчики говорили бы непременно. Значит, они свободны, но за каждым их шагом следят. Жандармы не могли принять на веру слова Йоосепа о поездке Пеэтера в Нарву. Но если Йоосеп даже и догадывается, где скрывается Пеэтер, то из-за слежки парень не решается, да и не может прийти сюда.
Но и ему нельзя долго оставаться в этом убежище. Человек не личинка, которая может всю зиму таиться где-нибудь в стенной щели и снова ожить весной, когда пригреет солнце. И не для того он бежал, чтоб прятаться. Око за око, зуб за зуб!
Прежде чем извозчики успеют вернуться домой из дневных поездок и придут сюда, на чердак, за сеном для лошадей, он должен исчезнуть. Но куда идти? К товарищам по партии? На месте ли они еще? В Таллине есть немало других, покрепче, чем Пеэтер, людей, которых нынче ночью тоже, вероятно, хотели арестовать. Пойти надо к такому человеку, о котором охранка и подумать не может, что у него кто-то скрывается. Конечно, жандармы не стали бы искать его у какого-нибудь купца или богатого домохозяина, но такой бюргер и сам заявит в охранку, что, дескать, пришел подозрительный тип, просил убежища, - будьте добры, сцапайте его! А если пойти к какому-нибудь знакомому Лонни? Но он ведь побаивается и самой Лонни, не то что ее знакомых. Нет, его может укрыть только какой-нибудь простой, серьезный рабочий человек, с устойчивыми и ясными взглядами. Это может сделать Реэт Аэр, девушка с Кихну, чуть рябая, с большими веселыми глазами и высокой, сильной грудью. Последние две недели он работал с ней у Ланге за одной фанерорезочной машиной; иногда, укладывая тяжелые фанерные рулоны, она, весело смеясь, говорила: «Пух и прах!» Она бы, наверно, спрятала его - это нетрудно было прочесть в глазах девушки, но вот беда: у Реэт Аэр не было своей квартиры.
Перебрав мысленно всех товарищей и знакомых, он задержался на адвокате Леви. Но, вероятно, и квартира Леви под наблюдением. А русские?..
Конечно, не те русские, что важно расхаживали по улицам Таллина в сверкающих даже на расстоянии золотых погонах; не те, что в жандармском управлении давали наказы стаям сыщиков; не те, что за малейшие провинности тысячами отправляли людей в далекие и гиблые края; не те, что пьянствовали в кают-компаниях военных кораблей, на таллинском рейде, чьих жен и любовниц можно было на улицах уже издали узнать по меховым манто и длинным шуршащим шелковым платьям; не те начальники, по чьей команде на мызе Махтра солдаты стреляли в народ или до смерти засекали нагайками; не те, кто насильно навязывал народу русскую веру и русский язык, - одним словом, не те, кто превратил обширную русскую землю в одну большую тюрьму. Нет, не те, а простые русские товарищи, которые день за днем рядом с тобой надрываются от непосильного труда, так же как и ты, едят свой скудный, пропитанный трудовым потом хлеб насущный.
И ему вспомнилась маленькая квартира на углу Корабельной и Секстанской, в угловом доме, на втором этаже, справа первая дверь. Здесь жила работница с фабрики Ситси - худенькая, изможденная Маша Косарева со своими племянницами Клавдией и Зоей. Пятнадцатилетняя Клавдия ходила на работу к Ситси, а младшая, Зоя, хозяйничала дома. По приезде из Петербурга в Таллин Карл Ратас несколько ночей скрывался у Косаревых, посещал их изредка, звал туда с собой и его, Пеэтера. В прошлом кузнеца Алексея Косарева выслали из Таллина за политическую агитацию, а четыре года тому назад вновь арестовали здесь вместе с женой. Жена вскоре умерла в Петропавловской крепости, а Алексей Косарев все еще мучился где-то на золотых приисках северной Сибири, ему разрешалось присылать детям по два письма в год. Сестра Алексея, Маша Косарева, изнуренная работой и подавленная страшной судьбой близких, сторонилась политики, но всем сердцем сочувствовала революционерам и никогда не предала бы их. И Пеэтер задумался над тем, не лучше ли всего будет скрыться на несколько дней у Косаревых, пока не выяснится обстановка… Никто не догадается искать его у Косаревых.
Насколько он мог видеть, на дворе светало. Дождь по-прежнему накрапывал, ложась с тихим шорохом на драночную крышу. Ну и ночку же выбрали для охоты за человеком! «Бедняги шпики, им-то караулить на улице, совсем вымокнут», - со злорадством подумал Пеэтер.
Забасил гудок на фабрике Ланге. Как и всегда, Ланге заводил свою песню на полминуты раньше других, а когда он заканчивал, над Таллином начинали зычно горланить на разные лады Вийганд, Майер, Грант, Ситси и другие фабрики. Было шесть часов.
…Березовые чурбаки, размягченные в парилке, уложены на вагонетки и выделяют в воздух, уже и без того перенасыщенный сыростью, горячий и влажный чад. Огни над станками мерцают, как в тумане. В конце помещения разевает и закрывает десятки жадных челюстей сушильный пресс. Йоосеп уже на месте, он прихрамывает между штабелями фанеры, начинает подкладывать листы фанеры под пресс. Две женщины с напряженными от натуги мускулами ног стараются сдвинуть с места тяжелую вагонетку. Напрасно. На помощь им приходит третья женщина, и вагонетка покатилась. Худой, мрачноватый резчик фанеры Аугуст Ристкок еще раза два проводит точилом по резцу, пробует пальцем остроту лезвия и начинает прикреплять его к суппорту. Это, конечно, не требует такой точности, как работа над моделями, но без привычки человек и с таким делом не справится. Теперь бы нужен и Пеэтер, он бы одновременно крепил резец с другой стороны, завинчивая гайки длинным трубчатым ключом. Но его еще нет на месте. «Опоздает, наверно, - говорит Реэт Аэр. - Дай ключ, я сама закреплю!» И она, не теряя времени, принимается за работу, обдумывая, что сказать мастеру Каннепу, если тот заметит, что Пеэтера Тиху все еще нет на работе. За первые пять минут опоздания полагается пять копеек штрафа, за последующие пять минут - двенадцать копеек, а за четверть часа приходится отдавать весь дневной заработок. «Скоро» он рискует недельной платой», - высчитывает Реэт Аэр, но Пеэтера Тиху все еще нет на месте.
…А может быть, у жандармерии была договоренность с заводоуправлением насчет его ареста и мастер Каннеп уже с утра приведет другого рабочего…
«Пух и прах! Что же это значит?» - спрашивает Реэт Аэр.
…Нет, Реэт Аэр, девушка из Кихну, тоже не предаст его, но все же безопаснее попасть сейчас к Косаревым. У рабочих с Ланге его могут скорее схватить. А добрая Маша Косарева прошла уже не одно испытание.
Глава восемнадцатая
Вечером, едва стемнело, Пеэтер выбрался из сена, отряхнулся, оправил одежду и прокрался с конюшенного чердака вниз, во двор. Прикинувшись пьяным - ведь пьяного не только бог бережет, но и жандармам человек, наклюкавшийся казенной водочки, кажется менее подозрительным, - Пеэтер дошел, пошатываясь и надвинув на глаза шапку, до Раплаской улицы и вскочил в первую же проезжавшую мимо свободную пролетку.
- Угол Корабельной и Секста некой! - крикнул он, кряхтя и пьяно напевая.
- Деньги есть? - спросил извозчик.
- «Деньги все колеса крутят… » - пропел Пеэтер начало кабацкой песни, и пролетка тронулась.
На углу Корабельной и Секстанской Пеэтер щедро расплатился с извозчиком и, продолжая играть роль заправского пьяницы, поднялся по лестнице наверх и постучался в дверь Косаревых.
Открыла сама Маша Косарева. Они с Клавдией только что вернулись с работы, лица их были утомлены продолжительным трудом, одежда покрыта клочьями хлопка. Узнав Пеэтера, они сразу оживились.
- Ищу убежища, - коротко сказал Пеэтер, прикрывая за собой дверь.
- Погоня? - спросила тревожно Клавдия.
- Едва ли… - И Пеэтер, перемежая русскую и эстонскую речь, рассказал им свою историю.
Даже двенадцатилетняя Зоя за перегородкой отложила свои школьные занятия, подсела к ним и внимательно слушала, - она знала эстонский язык лучше Клавдии и Маши.
- А дворник не видел, как вы сюда пришли? - спросила Маша Косарева.
Нет, к счастью, на тротуаре и на лестницах Пеэтер не встретил ни души.
Время было тревожное, опасное, ночью жандармерия орудовала по всему городу. И на Ситси было арестовано шесть человек, из которых Пеэтер знал троих. На других фабриках, по слухам, число арестованных было еще больше.
- На каторге людей держат впроголодь, все они гибнут тысячами, вот и нужны новые на их место, - сказала Маша Косарева, и слезы навернулись на ее глаза.
- Что с отцом? Жив? - спросил Пеэтер у Клавдии.
- Месяц назад был жив, но тяжело болел, а как теперь, не знаем, - проговорила Клавдия, кусая губы, чтобы не разрыдаться.
Ее круглое лицо, обрамленное темными косами, уложенными вокруг головы, было бледно, под глазами темнели синяки. И все же, несмотря на хрупкость, в ней чувствовалась какая-то юная, стойкая и напористая сила; ее движения были решительны, и рядом с немного сутулившимся Пеэтером ее стройность и гордая осанка бросались в глаза.
- Ну, как ваш друг Карл Ратас? Тоже ведь в тюрьме… Он прислал мне со знакомым записку, - сказала, покраснев, Клавдия.