Товарищи, объединимся все, как один! Обсудим сообща свои дела и потребуем улучшений. Кто посмелее - вперед, другие последуют за ними. Не выдавайте товарищей, если им угрожают враги.
Мы требуем: во-первых…»
Голос Матиса крепчал, после каждого пункта требований он многозначительно, долго смотрел на жену и сына, словно убеждая их в том, что иначе и быть не может, и призывая ни на шаг не отступать от великих требований.
В этот сентябрьский вечер тысяча девятьсот пятого года трое людей, сидевших вокруг мигающей лампы в жалкой деревенской хибарке на далеком побережье, были уже не просто отцом, матерью и сыном, у которых, как это иногда бывает, случаются и родственные разногласия, - их уже соединяли узы более крепкие: они стали товарищами и соратниками.
Глава двадцатая
Свет луны, падая на пол, очерчивал на лоскутных тряпичных половиках узкие окончины ревалаской хибарки. Время от времени за стеной слышалось слабое дыхание ночного ветра. Когда оно замирало, Пеэтеру чудились чьи-то далекие и тихие шаги. Стенные часы старчески сипло пробили два удара, и с койки у противоположной стены послышался голос матери:
- Пеэтер, ты уже проснулся? Может, блохи донимают? Я хотя и постлала вечером чистое белье…
- Да нет, никакое зверье не тревожит меня, просто мысли разные бродят, - сказал Пеэтер, вздыхая и протягивая ноги так, что они уперлись в спинку кровати.
- Может, боишься, что они напали на твой след? - спросил из полутьмы и отец.
- Не думаю, чтобы так уж сразу и напали, но каждый старается держаться подальше от тюрьмы. На нашей фабрике уже восьмерых посадили за решетку.
- Боже мой, восемь человек за решеткой! Почему же ты вчера сразу об этом не сказал? - послышался испуганно-тревожный голос матери.
- А что об этом толковать… не очень это радостная весть. Не хотел тревожить ваш сон. Не сразу им придет в голову искать меня здесь, на далеком Сааремаа, - сказал Пеэтер, нащупывая на столе спички и папиросы. В тусклом свете луны он увидел отца и мать, сидевших на краю кровати, их холщовые рубахи белели на фоне стены, а босые ноги свешивались на пол.
- Надо было сказать, мы бы подумали, как получше сберечь тебя и защитить. Сандер уж пропал. Возьмут еще и тебя следом. Кому от этого польза? - сказала мать, и в голосе ее зазвучала приглушенная тревога. - Как же все это случилось?
- Да очень просто, аресты людей - жандармское ремесло. И меня бы взяли, если бы не удалось улизнуть из-под самого их носа…
- Помилуй боже! - испугалась мать, поднялась и поплотнее затянула оконную занавеску.
- Ничего, все это не так уж страшно - улыбнулся Пеэтер. - Кто догадается шпионить за мной через окно среди ночи здесь, в далеком уголке Каугатома. У них шпионы больше на железной дороге, на пассажирских кораблях. Мне повезло с отплытием «Каугатомы» сюда, - добавил он.
- Почему же ты вчера так открыто показался всем? Половина волости знает, что ты вернулся! - упрекнул его отец.
- Узнали бы, хоть ты что, а узнали бы. Не мог же я ехать на корабле зайцем. А трястись станешь, совсем испортишь дело, - объяснил Пеэтер.
- Оно конечно, - Матис вынужден был согласиться с последним доводом сына. - Какой же план у тебя теперь?
- Беречься от ищеек, а главное - как мы условились с товарищами перед моим отъездом, - попробовать и здесь кое-что сделать. Долго жировать в Каугатома мне, конечно, не придется, уж они, наверно, скоро все пронюхают, поэтому я и подумал, что мне бы хорошо сегодня повидать волостного писаря, из твоих слов видать, что он настоящий человек. Может быть, удастся организовать партийный кружок или даже создать волостной комитет.
- Сегодня встретиться с Сааром? Сегодня же в волостном правлении сход по делам обмера земли, туда тебе идти нельзя, там урядник берет на прицел каждого нового человека.
- Значит, надо до собрания. Оделись бы сейчас, а часа в три - полчетвертого успели бы в волостное правление. Если Саар держит сторону народа и готов работать, то он не рассердится на такое раннее беспокойство. До рассвета договорились бы обо всем, я успел бы хоть денек барщины за мать отработать. Хочешь не хочешь, а завтра или послезавтра придется уходить, - изложил свой план Пеэтер.
Отец кашлянул, мать чиркнула спичкой. За время этого разговора стрелки часов успели изрядно двинуться вперед.
- Что же ты гасишь спичку, зажги лампу, раз уж Пеэтер так надумал, - велел отец.
- А что мне думать… я-то не знаю Саара, вы знаете его гораздо лучше. Можно ли ему настолько довериться?
- Если по мне, то я в Сааре ничуть не сомневаюсь. Всяким другим хлюстам, адвокатам и газетным писакам, что тоже иной раз горло дерут о нуждах трудового народа, я особенно не доверяю: барин остается барином, выкидывает свои штучки и рассчитывает еще за наш счет прибрать власть к рукам. Саар свой человек, весь, насквозь. Ты о ночном беспокойстве и не думай, Саар и без тебя на ногах с первыми петухами, все долбит свои книги, надеется весной сдать экзамены на аттестат зрелости, - сказал отец и начал одеваться.
- А на мызу ты все-таки не ходи, - посоветовала мать, надевая стекло на головку лампы. - Юугуский Сийм не лучше урядника. Я, слава богу, пока сама с барщиной справлялась. Как же это ты вдруг - ни одежды подходящей, ничего…
- Ладно, посмотрим, как оно выйдет, я утром после волостного правления домой вернусь. А скоро мы так наладим дела, что никому не придется отрабатывать барщину на мызе! - сказал Пеэтер решительно и, сбросив с себя одеяло, порывисто соскочил, на пол.
- Ты и впрямь думаешь, что когда-нибудь дело так обернется, что таким, как мы, можно будет не гнуть спину на мызу? - спросила мать с надеждой.
- Будет, - подтвердил Пеэтер, завязывая шнурки ботинок.
- Я ночью все думал о листовке, что ты привез, - сказал отец, - прикидывал, какова здешняя жизнь не только хуторянина-арендатора или бобыля, вроде меня, а самого последнего, помещичьего батрака. В старину, говорят, бароны в имениях менялись друг с дружкой, людей меняли на лошадей, на собак, а и сейчас еще человек у нас значит не больше рабочей скотины. Недели полторы назад управляющая скотной фермой мызы хвасталась перед батрачками тем, как барин печется о животных. И как подумаешь, сколько мызная корова пожирает за один день в хлеве… Двенадцать фунтов муки, полтора пуда кормовой свеклы, полпуда клеверного сена, полпуда картошки, пуд лугового сена, вдобавок еще костяную муку, соль и кормовой мел - все это добро тащат в теплый хлев, на один только день, в утробу какой-нибудь хвостатой и рогатой пеструшке. Двенадцать фунтов муки стоят уже копеек двадцать, а ты прикинь еще сюда денежки за картофель, свеклу, клевер и весь остальной товар - выйдет добрых пятьдесят копеек на день.
- Больше будет, - сказала мать.
- По рыночным ценам, конечно, больше, но корова не все в хлеву, она и на лугу пасется, а это удешевляет корм. Ну, уход за скотиной тоже нужно учесть, да он недорого обходится барину, у нас в Руусна батраку вместе с женой положена на год оплата сто двадцать рублей. Сосчитай сам, хоть на бумаге, вот здесь бумага и карандаш: десять пур ржи по два рубля сорок копеек за пуру - всего двадцать четыре рубля; восемь пур ячменя по два рубля за пуру - шестнадцать рублей; одна пура гороху по три рубля за пуру - три рубля; пять лейзиков рыбы по одному рублю за лейзик - пять рублей; пять лейзиков соли по сорока копеек за пуд - один рубль; половина воловьей шкуры - один рубль пятьдесят копеек; огородная земля - два рубля; на керосин давай пятьдесят копеек; за квартиру и топку, по подсчету барина, - четырнадцать рублей; бесплатный доктор, тоже по подсчету барина, - три рубля; ну и жалованье деньгами - пятьдесят рублей. Вот и выходит ровнехонько сто двадцать рублей. Батрак должен за год отработать на мызе триста дней, а жена шестьдесят - разом выходит триста шестьдесят рабочих дней. Значит, рабочий день батрака обходится барину в среднем по тридцать три копейки. А что ты купишь на эти тридцать три копейки? Полпуда ячменя. На полпуда ржи не хватит. В баронском хлеве корове дают в день корма на пятьдесят копеек, а батрак на баронском поле зарабатывает тридцать три копейки! Корова дает в день самое большее двадцать штофов молока, по три копейки штоф - выходит за день молока на шестьдесят копеек. Десять копеек барыша, да прикинь еще навоз. А батрак на поле приносит барону прибыли по крайней мере раза в четыре больше против того, что он получает от барона. И живи как хочешь, одевайся, покупай обувь, вари мыло и держи дом в чистоте! А каково тем, у кого куча детей! Рогатая и хвостатая пеструшка в хлеву у барона просто полугоспожа, почти кадакасакс, а у батрачки, выхаживающей эту полугоспожу, остались кожа и кости, разве что она изловчится с отчаяния и украдет немного кормового зерна или молока от госпожи коровы. И таких счастливиц, занятых на скотном дворе, всего только две-три, большинство и близко не подпускается к мызному стаду, им положено гнуть спину на сенокосе и готовить турнепс для упитанного скота. Вот до чего баронское хозяйство и культура скотного двора дошли! Четвероногое животное, способное только мычать, значит больше, чем говорящее и мыслящее существо - человек.
Эти подсчеты сильно распалили Матиса, и теперь он горящими глазами посматривал на жену и сына.
- Ты расскажи об этом сегодня народу в волостном правлении, - сказал Пеэтер.
- Мало он, что ли, с бароном судился и тягался - а что с того пользы? - встревожилась мать, видя в глазах мужа и сына одну и ту же почти отчаянную решимость.
- Милая матушка! - горячо сказал Пеэтер. - Каждому, кого притесняют, приходится выбирать одно из двух: или совсем потерять свои права, позволить превратить себя в домашнюю скотину, думать лишь о том, как бы протянуть, прожить, чтобы душа с телом не расстались, или же защищать свои права, пусть это даже стоит жизни!..
Ночи становились холодными. Но отец шагал впереди по тропинке так размашисто, что вскоре и Пеэтер согрелся от ходьбы. Полная луна плыла над березами Аонийду, за прибрежным сосняком шумело море, а с другой стороны, с Каткусоо, клубясь, поднимался туман.