– негромко воскликнул Воржик. – Его же сейчас на части разорвет.
Желудок скрутил новый спазм, я изверг в ведро новую порцию рвоты.
– Может, вы-вы-выбросить полотенце? – предложил Неблих.
– Нет, – сказал я, немного придя в себя. – Мне уже лучше.
Рвота помогла мне справиться с оцепенением и отчасти прочистила голову.
– Сле-сле-следи за равновесием, – сказал Неблих. – Не опускай руки и сле-сле-следи за равновесием. Этот па-па-парень не способен причинить тебе вреда. Прямо сейчас у те-те-тебя что-нибудь бо-бо-болит?
Я задумался. Несмотря на кучу пропущенных ударов, боли я в тот момент практически не ощущал.
– Нет, – ответил я Неблиху. – Не болит.
– Удар у него довольно слабый, – сказал Воржик. – До бойцов, с которыми ты спарринговал в клубе, ему как до неба.
– Сле-сле-следи за дыханием и за ра-ра-равновесием, – сказал Неблих.
Он дал мне глоток воды. Я прополоскал рот и сплюнул в ведро. Когда прозвенел гонг, Неблих с Воржиком вытолкнули меня на середину ринга. Я постарался сосредоточить всю свою умственную энергию на том, чтобы как можно устойчивее стоять на ногах, и тут вдруг дословно вспомнил все, чему меня учил Макс. Мое тело словно само собой приняло боевую стойку, ноги заняли правильное положение, обеспечив зданию-телу надежный фундамент. Штрассер, видно, решил поскорее со мной покончить и обрушил на меня град ударов. Я их легко выдержал.
Поймав свой ритм, я много перемещался и уходил от атак Штрассера, за что зрители опять меня освистали. «Давай уже на-конец! Ты драться вообще собираешься?» – доносилось в мой адрес с трибун. Наконец, улучив момент, я атаковал серией джебов. Под моими ударами Штрассер отшатнулся назад и сразу встал в защитную стойку. Мы встретились взглядами, и теперь уже я прочел в его глазах страх. Он, оказывается, боится боли.
А потом все произошло очень быстро. Сначала я нанес точный, сильный удар ему в грудь. Макс учил меня целить в солнечное сплетение. «Обычно считается, что самый верный способ послать противника в нокаут – серия ударов в голову. Но лучше бить в солнечное сплетение. Если удар получится, ты собьешь противнику дыхание и перехватишь инициативу». Со Штрассером все вышло ровно так, как говорил Макс. Получив удар в солнечное сплетение, он судорожно вдохнул ртом и весь обмяк. Я воспользовался тем, что Штрассер опустил руки, и пробил еще несколько ударов, стараясь попасть туда же. В новых перчатках руки у меня работали как две маленькие, но увесистые колотушки. От жесткого джеба точно в солнечное сплетение он согнулся пополам и совсем уж тяжело задышал. Дело, по сути, было сделано.
Один апперкот правой в челюсть – и Штрассер повалился на мат. Трибуны громко ахнули, когда он сделал попытку подняться, но сумел лишь встать на четвереньки. Рефери начал отсчет. Когда он досчитал до десяти, Штрассер так и стоял, опираясь руками на мат, – я слышал, как хрипло и натужно он дышит. Зрители удивленно приветствовали мою победу. Неблих с Воржиком бросились ко мне и вдвоем подняли вверх мою правую руку.
В тот же момент крики зрителей перекрыл мощный удар грома, и из низких облаков, будто вспоротых бритвой, на землю хлынули потоки воды. Зрители мигом разбежались кто куда. Неблих с Воржиком тоже поспешили укрыться от дождя и оставили меня в одиночестве. Струи дождя приятно холодили разгоряченное тело, а я стоял посреди ринга и озирался вокруг, плохо соображая от радости.
Я только что провел свой первый бой. И победил.
Концентрационный лагерь
Мы с Неблихом и Воржиком два часа пережидали дождь, но он так и не перестал, и бои в тот день больше не возобновились. Домой я не шел, а бежал, сгорая от нетерпения рассказать о своей победе Грете, Хильди, родителям – и всякому, кто будет готов слушать. Вокруг торопливо шагали прохожие, съежившись под зонтами или прикрыв головы сложенными в несколько раз газетами, а я летел, подставляя лицо струям дождя. Ритмично, в свое удовольствие шлепая по заливавшим тротуар лужам, я свысока смотрел на скучных обывателей, до смерти боявшихся промочить ноги, и чувствовал себя могучим, не ведающим преград воином. Мокрым насквозь героем-победителем я влетел в квартиру, но застал там только Хильди.
– Ты победил? – первым делом спросила она.
– Нокаутом во втором раунде.
– Ой, как здорово! Постой здесь. У меня для тебя есть подарок.
Хильди сбегала к себе в комнату и вернулась с рисунком, на котором изобразила Воробья в надетых на крылья боксерских перчатках. У него над головой она написала: «ЗАДАЙ ИМ, ВОРОБЕЙ!»
– Это тебе за победу! – сказала Хильди и протянула мне рисунок.
– Спасибо, Кроха.
– Ты повесишь его себе на стенку?
Мне не хотелось вешать детскую картинку рядом с фотоснимками боксеров, но и обижать сестру я не хотел.
– Конечно, Кроха.
Я надеялся по пути домой случайно встретиться с Гретой, чтобы она могла броситься мне в объятия – как Анни Ондра в моем воображении бросалась в объятия Макса, когда тот возвращался с победой. Еще я мечтал поскорее рассказать про выигранный бой отцу, чтобы хоть этим наконец произвести на него впечатление.
– А где дядя Якоб? – спросила Хильди. – Я думала, он придет вместе с тобой.
В пылу поединка я совсем забыл про дядю Якоба и обещанную им группу поддержки.
– Я его не видел. А мама где?
– Не знаю. Ей кто-то позвонил по телефону, она очень расстроилась, но не сказала почему. Потом она пошла за папой и велела мне ждать тебя.
– Кто ей звонил?
– Мама не сказала.
Мы с Хильди стали дожидаться родителей. Она несколько часов сидела на подоконнике и неотрывно смотрела на улицу в надежде, что мама с папой вот-вот покажутся из-за угла. В семь вечера я приготовил ужин: пожарил на чугунной сковородке сардельки, а к ним поставил на стол остатки картофельного салата с зеленым луком и уксусом. Ели мы молча. Отец довольно часто вечерами задерживался в галерее, и тогда мы ужинали без него, но мама никогда не оставляла нас одних так надолго и к тому же без предупреждения.
Родители появились только в одиннадцать. Дома они продолжали начатый раньше спор.
– Надо нанять адвоката, – сказала мама.
– У кого сейчас есть деньги на адвокатов?
– У нас.
– Но чем тогда платить за квартиру? Или ты хочешь, чтобы нас выкинули на улицу?
– Зиг, мы должны помочь. Ему нужен адвокат.
– Адвокат ему не поможет, – упорствовал отец. – Сама знаешь, какие нынче суды. Нанять адвоката – все равно что выбросить деньги в унитаз.
– Но он мой брат.
– Он дурак. И, сколько я его знаю, всегда был круглым дураком.
– Что случилось? – спросил я.
– Вашего дядю Якоба… – начала было мама.
– Ничего не случилось, – перебил ее отец.
– Как это – ничего? – закричала на него мама.
– Чем меньше они будут знать, тем лучше.
– О чем нам лучше меньше знать? – спросила Хильди.
– Ни о чем, Хильдегард. Иди спать.
– Нет, правда, что случилось?
– Вашего дядю Якоба арестовали, – потухшим голосом ответила мама.
Хильди испуганно раскрыла рот. Я был ошарашен, мне не верилось, что мама говорит правду.
– Прекрасно, Ребекка! Просто замечательно. Ты что, хочешь, чтобы об этом узнали все их друзья? Чтобы за нами пришли эсэсовцы?
– Почему его арестовали? – спросила Хильди.
– Потому что он и его товарищи не согласны с нацистами.
– За это могут арестовать?
– В наши дни арестовать могут за что угодно.
– Нас тоже арестуют? – спросила Хильди, чуть не плача.
– Очень умно́, Ребекка! – сказал отец. – Взять и ни с того ни с сего напугать ребенка до полусмерти.
– Нет, не ни с того ни с сего! Они должны знать, что творится вокруг. Его арестовали, – сказала мама, обращаясь уже не к отцу, а к нам с Хильди, – и отправили в концентрационный лагерь, в город Дахау.
– Что такое концентрационный лагерь? – спросил я.
– Это что-то вроде тюрьмы, в которую нацисты сажают тех, кто с ними не согласен, – объяснила мама.
– Послушайте, – сказал отец. – Ваш дядя сам виноват. Он и другие члены его кружка очень рискованно себя вели.
– Они хотя бы пытались что-то сделать, – возразила мама. – А ты даже не пытаешься.
– И что же прикажешь мне делать? Если ты такая умная и все знаешь, давай, скажи, что надо делать?
– Что-нибудь! Что угодно! Брат хотя бы защищал то, что ему кажется правильным.
Мама развернулась и пошла на кухню. Отец поспешил за ней.
– И чего он этим добился? Или ты хочешь, чтобы меня сгноили в лагере где-нибудь в Баварии?
– Все идет к тому, что мы так и так там окажемся.
Хильди со слезами бросилась к маме, обхватила ее руками и уткнулась лицом в живот. Мама положила ей руку на плечо.
– Ты расстраиваешь детей, – сказал отец.
– И правильно, им есть от чего расстраиваться!
– Давай сейчас прекратим этот разговор, – сказал отец маме, а потом обратился к нам с Хильди: – О том, что случилось с вашим дядей, не надо никому говорить. Даже лучшим друзьям. Нас всех тоже арестуют, если заподозрят, что мы как-то связаны с его кружком. Из-за дяди Якоба нам всем нужно быть очень осторожными.
– Мы не можем и дальше так жить. – сказала мама.
– У нас нет выбора.
– Давай уедем.
– Ребекка, мы уже тысячу раз это с тобой обсуждали.
– Другие же уезжают. Шварцы на той неделе уехали в Женеву. А Берги собираются в Амстердам.
– У них там родственники.
– Просто надо придумать, куда нам лучше ехать.
– Придумать, куда лучше ехать? И куда же, Ребекка? Ты, наверно, уже придумала?
– Куда угодно.
– Отличная мысль! Давайте, дети, пакуйте чемоданы! Мы уезжаем куда угодно.
Родители впервые при нас заговорили об отъезде из Германии, потому что означать это могло только одно: дела обстоят даже хуже, чем я думал.
– А если в Соединенные Штаты? У тебя там двоюродные братья… – сказала мама.
– Сама знаешь, это невозможно, – перебил ее отец.
– Почему?