– Очень жаль.
– Но я сделаю перевод немедленно, как только мы окажемся в Швейцарии.
– Мы?
– Ах, простите. Забыл представить вам моего помощника Густава.
Из спальни показался плотный человек в плохо сидящем синем костюме и встал позади Кернера, уперев руки в боки. Под задравшейся полой пиджака блеснул серой сталью заткнутый за пояс брюк револьвер.
– Мы с Густавом забираем Пикассо и завтра днем уезжаем в Швейцарию, – продолжал Кернер. – А вы со своим мальчишкой немедленно уматываете отсюда и при этом не делаете глупостей.
– Так вот до чего вы докатились, Кернер? До разбоя на большой дороге?
– Называйте это как хотите.
– Ничего у вас не выйдет, – заявил отец.
– Правда? И как вы, Штерн, намерены мне помешать? Это картина запрещенного художника. Если про нее узнают власти, они просто-напросто ее конфискуют. А с учетом того, что вы к тому же еврей и занимаетесь незаконной торговлей предметами искусства, вас еще и пристрелят, как бешеную собаку. Со мной же вы, по крайней мере, можете быть уверены, что картина попадет в руки настоящего ценителя. Ведь нам обоим хочется, чтобы смазливая девица нашла себе любящий дом.
Отец слушал молча с багровеющим от злости лицом. Потом вдруг схватил картину и поднял высоко над головой, как будто собрался шваркнуть ею о стол. Кернер бросился к нему, чтобы остановить. Я совершенно остолбенел и не понимал, что делать.
– Не шевелись! – прокричал Кернер.
Густав выхватил из-за пояса револьвер и направил на меня. Чернеющее пустотой дуло намертво приковало к себе мой взгляд. Отец в упор смотрел на Кернера, картина ходила ходуном в его высоко поднятых дрожащих руках.
– Штерн, ты правда хочешь, чтобы из-за какой-то там картины твой сын получил пулю в лоб?
Отец стремительно перевел взгляд с Кернера на Густава, на револьвер, а потом на меня и, медленно опустив руки, поставил картину на пол.
– Когда наступят другие времена, для подлых подонков вроде тебя в аду найдется отдельное место.
– С чего ты взял, что они наступят? – поинтересовался Кернер.
– Внимательней посмотри на этих двоих, Карл, – сказал отец. – Именно так выглядит человеческое отребье.
Он схватил меня за руку и потащил прочь из номера.
– Gute Nacht![49] – сказал Кернер нам вслед.
До тех пор, пока мы не вышли в гостиничный коридор, Густав держал нас на прицеле.
Уже почти стемнело. Мы с отцом пошли не прямо домой, а свернули к Шпрее и двинулись вдоль набережной. Река текла быстро, на черной воде вспыхивали и тухли отблески луны и уличных фонарей. В парке напротив Музейного острова отец сел на скамейку и устремил взгляд на неясно темневшие силуэты музейных зданий, выстроенных на острове в девятнадцатом веке. Я, выждав немного, сел рядом.
– Кайзер Фридрих Вильгельм Четвертый, – заговорил отец, прервав затянувшееся молчание, – построил все это, чтобы выставить на всеобщее обозрение лучшие из собранных в королевстве произведений искусства. Сейчас трудно поверить, что когда-то государство настолько ценило живопись и скульптуру, что строило для них такие величественные дворцы.
– Что мы теперь будем делать? – спросил я.
– Не знаю, – ответил отец.
– А маме что скажем?
– Скажу пока, что все прошло удачно, а потом что-нибудь придумаю. Нельзя лишать ее надежды.
Отец снова умолк. Мне было неуютно сидеть рядом с ним и не знать, что ему сказать. Его беспомощность меня пугала. Но в то же время мне было неожиданно приятно поддержать отца в минуту отчаяния, вместе с ним противостоять злой судьбе, полагаясь только на собственные – мои и его – силы. Мы посидели молча с четверть часа, потом встали и пошли домой.
Полукровка
Я надеялся, что после случая с Пикассо отец будет больше мне доверять и начнет обращаться со мной пусть не на равных, но хотя бы не совсем как с ребенком. Надежды мои не оправдались: он, напротив, стал еще более замкнутым и скрытным. Как он объяснил маме случившееся с картиной, я так никогда доподлинно и не узнал.
А несколько недель спустя в галерею доставили адресованную мне почтовую посылку. Раньше я посылок не получал и понятия не имел, кто и что мог мне прислать. Отправителем на тугом белом конверте значился неизвестный мне Альберт Бродер. Я отнес конверт в подвал, взрезал по краю и высыпал на кровать содержимое – кучу комиксов и журналов о боксе. Последним из конверта выпал и спланировал на пол вырванный из блокнота серый листок бумаги. Я поднял его и прочитал:
Дорогой Карл,
прости, что так долго не давал о себе знать – это потому, что разузнать твой адрес было непросто. Я подумал, тебя порадуют эти журналы и комиксы. Особенно обрати внимание на первый выпуск новой американской серии «Экшен комикс», тебе наверняка понравится ее герой, защитник слабых и обиженных по имени Супермен. У нас тут многое поменялось, что и как – так просто не расскажешь. Я очень соскучился по твоей дружбе. При случае заходи.
Меня переполняло радостное волнение: выходит, Неблих не отказался от меня. У меня по-прежнему есть настоящий друг, который не пожалел времени и сил, чтобы меня разыскать. О том, что теперь, через полгода после последнего боя, обо мне думали Воржик и знакомые по боксерскому клубу, я мог только гадать.
В кипе журналов и комиксов я отыскал выпуск «Экшен комикс». На обложке был изображен тот самый новый герой по имени Супермен, о котором писал Неблих: мускулистый брюнет в синем комбинезоне и развевающемся красном плаще с размаху разбивал о скалу зеленый автомобиль. Во все стороны разлетались осколки стекла и куски металла, кто куда разбегались перепуганные человечки, судя по всему, гангстеры.
Открыв комикс, я не мог от него оторваться. Как и я, Супермен был для всех чужаком, выходцем с далекой, уничтоженной взрывом планеты. Он биологически отличался от обычных людей – так же, как от них, с точки зрения нацистов, отличались евреи. Но иная, чем у всех, кровь не делала его неполноценным, а, наоборот, давала превосходство в силе и уме. Даже волосы у него были черные и вьющиеся, как у еврея. Его земное альтер эго Кларк Кент носил очки и вообще легко бы сошел за одного из образованных приятелей моего отца. А еще он был похож на меня тем, что из робкого слабака превращался в мускулистого воина. Но, несмотря на все подвиги, оставался среди людей непонятым чужаком.
Автор комикса называл своего героя «Защитником притесняемых» – благодаря этому титулу Супермен окончательно и бесповоротно покорил мое сердце. В отличие от обычных героев комиксов, он не был детективом или военным, не боролся с преступностью и не спасал из беды незадачливых девиц. Супермен был поборником справедливости, готовым вступиться и за немощного старика, у которого разгромили магазин, и за маленькую девочку, в которую летят тухлые яйца и гнилые яблоки.
Комикс про Супермена я перечитал несколько раз подряд и понял, что этот персонаж гораздо значительнее и глубже всех героев, чьи похождения я до сих пор описывал в своих рисованных историях. Под впечатлением от его образа я решил создать собственного супергероя. Вооружившись пером, чернилами и блокнотом, я одним лихорадочным порывом придумал и нарисовал костюм моего героя, его эмблему, оружие, историю его появления на свет… Все необходимые детали рождались у меня почти мгновенно, сами собой возникали из дальних уголков воображения. Пять часов, не отрываясь, я сочинял и рисовал, переделывал сделанное, перебирал разные варианты, пока, в конце концов, не создал Полукровку.
Когда все было готово, я ощутил страшную усталость – и гордость за свое произведение, какой никогда раньше не испытывал. Мне очень хотелось кому-нибудь его показать. Но родители в нем ничего бы не поняли. А для Хильди он мог оказаться страшноват. Во всем мире я знал одного-единственного человека, который бы точно оценил его по достоинству.
Возвращение в Берлинский боксерский клуб
На подходе к знакомому кирпичному зданию у меня противно засосало под ложечкой. Все в нем оставалось по-старому, как полгода назад, но я смотрел на него и не узнавал – тревога застила мне взгляд. Я не знал, как меня примут в клубе. Ведь все его члены наверняка слышали, что меня отстранили от участия в турнире за то, что я еврей. Эти люди, мои товарищи, помогали мне повзрослеть и возмужать. Мы вместе с ними проливали пот и кровь. И что, теперь Воржик не пустит меня на порог? Среди тех, с кем я спарринговал и вместе тренировался, было, должно быть, много нацистов; как они примут меня? Вдруг встретят плевками и попытаются набить физиономию? Это вряд ли: туда, где мне грозил такой прием, Неблих меня бы звать не стал. Теряясь в догадках и сомнениях, я поднимался по лестнице мимо этажей, наполненных гулом ткацких станков.
Добравшись до площадки верхнего этажа, я оказался у входа в клуб. Позолота с букв на его дверях отвалилась, оставшиеся силуэты складывались в едва читаемую надпись «Берлинский боксерский и оздоровительный клуб».
Я нерешительно заглянул внутрь – и с огромным трудом узнал хорошо знакомый мне спортивный зал. Все, что было там раньше: ринги, боксерские груши, штанги и гири, даже старые плакаты, – куда-то подевалось. Теперь он был уставлен длинными столами, за ними несколько десятков женщин кроили и шили коричневые шерстяные одеяла. Голые стены украшали только большие круглые часы и портрет Гитлера в раме. Женщины, все как одна в синих рабочих халатах и косынках, склонялись над шитьем и по сторонам не смотрели. Позади каждой работницы, у стены, высилась стопка готовых одеял. Мастер в белом халате, прохаживаясь вдоль столов, наблюдал за работой. Время от времени он останавливался проверить качество строчки на готовом одеяле. На меня никто даже не взглянул.
Неблиха я увидел сразу: он толкал перед собой поставленный на колеса здоровенный мусорный ящик и собирал в него с полу обрезки материи и ниток. На нем был коричневый рабочий комбинезон, на голове – шерстяная кепка. Заметив наконец меня, Неблих широко улыбнулся.