Можно доверять, можно делиться… Но всегда нужно помнить о том, что когда делишься сокровенным, то делишься не только с тем, с кем говоришь в данную минуту, а еще со множеством незнакомых тебе людей.
С его подругой делишься, с их, его и подруги, знакомыми, со знакомыми этих знакомых, которые могут оказаться твоими работодателями, критиками или коллегами, журналистами или киллерами, делишься со своими откровенными и латентными врагами, с фанатами и партийными боссами, с продавщицами из ближайшего гастронома.
И за твоей спиной будут понимающе кивать, вздыхать, отворачиваться с отвращением, да еще, глядишь, и триппером заразят между делом.
Тем не менее, несмотря на глубочайшие свои знания человеческой породы, я с ней поддерживаю связь. И всегда поддерживал. Я сам ее типичный представитель, и знание мое помогает мне спокойно врать, кидать, злословить, воровать, заглазно ругать и цинично грубить, льстить и совращать, скаредничать и наживаться на несчастье ближних. То есть, в целом, не выделяться из общей массы.
Есть у меня, конечно, и свои маленькие секреты.
Когда я отпустил Зою из Ленинграда в Москву – я не мог выехать в один день с нею, ждал каких-то очередных денег, – Зоя села в грузовик и покатила по знакомой до каждой вмятины в асфальте трассе. За Новгородом ее высадили, она прошлась по обочине, и к ней пристал гаишник, привлеченный ее нестандартным видом: на хиппи уже началась охота, и гаишник проявил рвение.
Он изнасиловал ее в своей машине, отобрал деньги, выбросил на дорогу, после чего Зоя еще сутки добиралась до Москвы: везение на трассе кончилось, и никто ее не брал. Зоя дозвонилась до меня от Джонни и все рассказала, я позвонил бандитам – тогда у меня уже были знакомые бандиты, – и мы поехали на машине по трассе.
В указанном Зоей месте мы встали, и я пошел в своем прикиде по дороге. Я был одет максимально стремно – было бы странно, если бы меня не остановили менты.
Точнее, мент. Один из наряда сидел в машине, второй меня остановил. Мои бандиты выскочили из засады, мы отметелили обоих, избили их страшно, разломали рации – они не ожидали нападения, на трассе никого не было, и все продолжалось очень долго, или мне это показалось, но, когда мы уезжали, менты лежали, не двигаясь. Время тогда было другое – сейчас на такое никто не отважился бы, а тогда мы были молодыми и ничего не боялись.
Я не знаю, что стало с теми ментами, надеюсь, они не умерли, по голове их, кажется, никто не бил, такая была установка, они все равно вырубились, я знаю: если ударить в область сердца, то получается классический нокаут, – мы ушли на своей машине, и никто не остановил ее до самой Москвы.
Потом я добрался на перекладных до Бологого, сел на поезд и поехал в Ленинград – уже в цивильном костюме, хипповский прикид я выбросил в лесу. Нас не нашли, да и не искали, вероятно, а если искали, то не нас, – об этом я никогда никому не рассказывал, даже Зое, и это один из моих маленьких секретов, есть и другие, да у кого их нет?
Я коротко подстригся и полностью сменил наряд – и Зоя тоже. Мы стали панками. Не оттого, что хотели замаскироваться, а вследствие внутреннего бута против лицемерия хиппи. На лицемерие общества нам было плевать, и реагировать на него было даже как-то странно.
Я и не заметил, как мы допили коньяк. Кропоткина сидела рядом со мной – даже не сидела, а лежала, прижимаясь к моей голой груди. Странно, но ебаться мне совсем не хотелось. При этом я отчетливо сознавал, что безумно ее люблю
– Я тебя люблю до сих пор, Брежнев, – сказала Зоя. – Хоть ты и урод.
– Ага. И я тебя, – ответил я. – Только что об этом думал.
Я высвободился из кольца прохладных рук и встал.
– Уходишь?
– Да. Нужно мне, понимаешь, найти эту журналистку…
– На кой черт она тебе сдалась?
Я и сам не знал, на кой черт мне эта московская девчонка. Просто хотелось выйти на улицу.
– У меня ее вещи, деньги, не знаю, что еще. Там кучи сумок. А ей нужно с Марком встретиться… Он же у нас звезда.
– Да, звезда… С ротации снимут на радио, и через неделю его уже не будет. Какая он, в жопу, звезда? Лучше бы институт окончил, работал бы дизайнером, хорошие деньги и спокойно. Так нет, полез…
Зоя имела право так говорить. Она знала предмет. Навидалась всякого, в музыке варилась всю жизнь.
– Да ладно, ничего страшного. Ну, не будет он лидером, не будет звездой, подумаешь, большое дело. В роке есть не только Мики Джаггеры. Есть еще Дики Вагнеры и Митчи Митчеллы.
– Вот ты это ему и объясни.
– Ничего я не буду объяснять. Сам все поймет. Пусть поиграет в свое удовольствие. Ему же вся эта херня нравится, ты же видишь.
– Ну и ладно. Все лучше, чем по парадным водку жрать.
– Это точно. Хотя водку жрать тоже неплохо.
Я вышел из ванной уже одетый, штаны, правда, толком не высохли, но, думал я, на теле они быстро придут в норму.
– Все, Зоя, я пошел.
– Ну давай… Осторожнее, смотри.
– В каком смысле?
– Так. На всякий случай. Я сегодня правда что-то разволновалась.
– Брось. Все нормально. Кстати, я, когда к тебе шел, видел, как в доме напротив кто-то из окна выпал.
– Да?
Зоя посмотрела на меня странным, тяжелым взглядом.
– Ты что? – спросил я.
– Из окна вчера выпал мужик. Вчера. Да. А что, сегодня еще один?
– Я не знаю. Что видел, то и говорю.
– А из какого дома?
– Через улицу. Красный такой. Семиэтажный.
– Да… С седьмого этажа. Только это было вчера.
– Вчера, сегодня – какая разница. Значит, кто-то еще сиганул. Может, пьют там, ориентацию потеряли, вот и падают один за другим.
– Все может быть, – сказала Зоя и еще раз посмотрела на меня как на незнакомого человека.
Я повернулся и поскакал вниз по лестнице.
Искусство офицеров
Карл Фридрихович ждал меня в парадном. Он был одет в черную курточку – из тех, что можно назвать полувоенными. В действующих частях такие, ясно, не носят, слишком они пижонские и аккуратные, но фасон имеют определенно буденновско-натовский. Из-под курточки выглядывали черные джинсы и остроносые, почти как у меня, сапоги.
Я не без удовольствия отметил, что сапоги Карла Фридриховича моим уступали. Самопальные были сапоги, кустарного местного производства. Такие сапоги лепят в подвалах сапожники-одиночки и продают юным модникам, любителям подпольного рок-н-ролла.
Черные глаза на бледном лице Карла Фридриховича сияли нездоровым светом; если бы я не знал, кто передо мной находится, то мог бы подумать, что клиент переусердствовал с шаманкой.
Я совершенно не удивился тому, что Карл ждет меня на лестнице – практически под дверью квартиры, в которой я только что валялся в постели с девчонкой. Это было даже в некоторой степени романтично, По крайней мере, придавало банальному послересторанному сексу разнообразие и горячило кровь. Хотя и задним числом.
– Идем, – сказал Карл Фридрихович, не поздоровавшись.
– Куда? – спросил я.
– Дело есть.
Я вздохнул и побрел следом за офицером.
Выйдя из дома, мы уселись в старые, едва держащие оригинальную форму «Жигули», причем Карл ловко проскочил в тесном салоне за руль.
– Ты ничего не хочешь мне сказать? – спросил меня мой куратор.
Карл Фридрихович при последней нашей встрече просил называть его «куратором». Мне по барабану, хоть Хендриксом могу его называть, только бы на сцену не вылезал.
В кармане куратора звякнули ключи и пистолет с тяжелым шорохом проехал по грубой хлопчатобумажной подкладке. Хотя, может быть, это был и не пистолет. Может быть, кастет или еще какая железяка. При каждом движении куратора эта железяка издавала звук – глупый, бессмысленный и негуманный. Такие звуки может издавать только оружие. Мобильный телефон, к примеру, в кармане шуршит – тонко, весело, нетерпеливо и деловито. А вот оружие звучит уныло, коротко и глухо.
– Да нет пока, – честно ответил я.
– А спросить? – не унимался куратор.
– Что спросить? Почему вы за мной следите?
– Мы обязаны… – с удовлетворением, быстро, словно мой вопрос выбил пробку, затыкающую ему рот, начал Карл Фридрихович. – Мы обязаны за тобой следить. По крайней мере, первое время. Знаешь, как бывает… Тонкая нервная организация, муки разнообразные. Комплексы, раскаяния. Фотографии друзей – на шашлыках, двадцать лет назад. Как славно было, как просто и весело. Девчонки. Школа. Первая любовь, чистая, с клятвами…
Я слышал скрип подшипников и свист перегретого двигателя, слышал стоны рессор и треск гнилого, осыпающегося пылью при каждом толчке кузова. Впрочем, хоть машина и была стара, как этот лучший из миров, но шла она плавно и не без изящества вписывалась в повороты. Карл вез нас какими-то неизвестными мне проходными дворами. А я-то думал, что знаю весь город. Выходит, что знал я только отдельные его сектора. А Карл Фридрихович другие сектора охватил. И вместе мы – отличная бригада.
– Уроки физкультуры, – ни с того ни с сего вспомнил Карл Фридрихович. – Сборы металлолома. Походы. Костры. Клятвы в палатке. Созревшие для любви, пахнущие промокашкой губы девочки из параллельного класса. Это романтичней, с одноклассницей дружить банально, а из параллельного… Нет, она была на год старше. И из параллельного. На физкультуре она прыгала выше всех, и трусики обтягивали ее крепкую попку, а белая футболка была на размер больше, была просторной, как ночная рубашка. Потом новые клятвы, после выпускных экзаменов. Измена на первом курсе института. Дискотеки. Гитара, купленная у соседа-фарцовщика. Мысли о свободе. Умные книги, рок-н-ролл, пластинки, купленные на сэкономленные карманные деньги, выданные родителями, стройотряд, деньги, пластинки, гитары, усилители. Учеба побоку, отчисление из института, встреча с девочкой – школьной любовью, девочка теперь пэтэушная блядь, а ты теперь рок-музыкант, диссидент, волосат и прикинут, тебя останавливают дружинники и вяжут менты. Концерты в подвалах, концерты в деревенских клубах, вино, много вина, веселье, родители махнули руками, дурдом, белый билет, умрем за