— Спираль нерожавшим не рекомендуют, — почему-то вздохнула женщина и надела очки. Ее чудесные глаза уменьшились, и она снова стала похожа на учительницу младших классов. — А потом спираль — это на долгий срок…
Она осеклась, как будто сказала лишнее.
— Ну да! — поддакнула Лена, совершенно сбитая с толку.
Они замолчали, потом еще немного поговорили о бездомных собаках, которых в Москве развелось неимоверно, но в основном они ведут себя прилично, и, говорят, их сейчас в массовом порядке стерилизуют. Беседа больше не переходила на личные темы, в соответствии с неписанным кодексом собачников. Скоро Колосова окончательно пришла в себя, окликнула Фагота, попрощалась и ушла, одарив Лену светской улыбкой.
«Ее, наверное, в частном пансионе учили этикету», — с уважением подумала Лена. Почему в обычной школе этого нет? Столько ненужной ерунды проходим, а самого главного не умеем — нравиться людям. Да, подтвердила она, проверив свои впечатления, — жена Колосова при личном знакомстве ей определенно понравилась. Надо отвести Чарлика и сбегать в «Шпильку», рассказать девочкам новости, пока все не выветрилось из головы. Хотя разговор-то, в сущности, был ни о чем, о каких-то бабских делах. К таинственной подмене ее мужа это не имеет никакого отношения.
— Ну как?
— Да нормально.
— Все в порядке?
— Угу.
— Есть новости?
— Да нет… Вроде нет.
Можно подумать, он беседует с косноязычным подростком, которого достали занудные расспросы родителей о школе и оценках. Это примитивное млекопитающее способно выдавить из себя хоть пару связных фраз?
— Ты где-нибудь бываешь?
— Да.
— Где?
— Так, гуляю. В ресторанах… немного.
— А с Алиной куда-нибудь ходите?
— Э-э… Редко.
— Но у вас все нормально?
— Да-да. Нормально.
И такая дребедень каждый день.
Вадим решил на время оставить попытки разобраться со своими чувствами, отложить их на неопределенный срок. Заранее переживая разлуку с Таней и обдумывая возможные варианты, он стал плохо спать и больше курить. Все это никуда не годится; он сам наполняет лучшие дни своей жизни бессмысленными страданиями.
Легко сказать — отложить, оставить. Мысли сами лезут в голову, и часы отстукивают свое тик-так, теперь уже непонятно, в чью пользу. Единственный способ справиться с соплями — сосредоточиться на деле. В конце концов, чувства — это надстройка, а дело — базис, на котором все тонкие материи стоят, как мир на трех китах. Так учили нас бывшие классики. Дело запускать нельзя; запущенное, оно начнет тухнуть с головы, и тогда пиши пропало — киты потонут, надстройка рухнет, а ты, мой изобретательный, останешься ни с чем.
В сущности, что он может сейчас сделать? Прокрутить весь фарш назад? Абсолютно нереально. Оставить все как есть? Допустим. Но для этого надо прежде понять, как все есть. Пора прояснить ситуацию и призвать к ответу потерянное поколение. Что-то оно слишком потерялось.
Встречаться с Кириллом было рискованно, но необходимо. Его вечно невразумительное бормотание по телефону в последнее время стало настораживать Вадима. Что-то братец темнил, и, возможно, у него с Алиной все не так уж шоколадно, как он пытается представить. Может, струсил и под каким-то предлогом уклоняется от процедуры осеменения? А если нет, то где результат? В свое время Кира сетовал, что от него залетают даже садовые скамейки, и Вадим пару раз передавал ему сверхнормативные суммы, чтобы предотвратить непрошеное рождение маленьких скамеечек. Почему же теперь знаменитый кольт дает осечку? По расчетам Вадима, жене в это время уже полагалось высиживать яйцо.
Близнецы, тем более взрослые, все-таки привлекают внимание. Поэтому Колосов выбрал для встречи с братом самое укромное место — вьетнамский ресторанчик возле Савеловского вещевого рынка. Сюда забегали пообедать либо свои, вьетнамцы, торгующие в соседних павильонах, либо одуревшие от магазинов покупатели. Народу было мало, низкие зальчики тускло освещались красными китайскими фонариками. Кроме того, Вадим рассчитывал на справедливость легенды, что для азиатов все белые люди на одно лицо.
Глава 13
Случайно встретить знакомого в Москве? Вадим снисходительно улыбнулся, когда Кирилл задал ему этот вопрос. А что смешного? Допустим, ты идешь по улице, и вдруг к тебе с распростертыми объятиями бросается какой-нибудь приятель Вадима Колосова, которого Кирилл, естественно, ни сном ни духом не знает. Или приятельница. Ты жмешь руку (или целуешь) — и что дальше? Разыгрывать амнезию?
Ноль целых ноль пять сотых процента вероятность такой встречи, объяснил Вадим. Или еще меньше, ты у нас технарь, просчитай сам. Москва — это тебе не Петрозаводск, где, если чихнешь, телеграмма летит из Швеции: «Будь здоров». (Кирилл, к его удивлению, Бродского читал и здоровым хмыканьем показал, что оценил метафору.) Москва — это планета, архипелаг, мегаполис, тут восемь миллионов населения и еще примерно столько же приезжих. И все бегут, спешат, опаздывают по своим делам. Никто не разглядывает толпу в поисках знакомого лица, а потому, даже если люди изредка и оказываются рядом (поскольку это не противоречит законам природы), то чаще всего они друг друга не замечают.
То-то и оно! Кирилл, в отличие от заносчивых москвичей, смотрел вокруг и замечал людей. И быстро обнаружил, что Москва не многим отличается от Петрозаводска. Если приглядеться, окажется, что одни и те же лица ты встречаешь на улице по нескольку раз в день. Вот эта девушка в розовой футболке перед тобой покупала минеральную воду в киоске, а через полчаса она же, на этот раз под руку с приятелем, прошла мимо тебя на бульваре. Этот старичок каждый день в одно и то же время приходит к памятнику Пушкина кормить голубей. После этого он отыскивает свободное место и усаживается на скамейку — непременно спиной к улице и лицом к кинотеатру. Иногда к нему подходит поболтать кто-то из «бутербродов» — людей, обвешанных рекламой. Они тоже все друг друга знают, что, впрочем, неудивительно. А ведь это Пушкинская площадь, Пушка, как небрежно произносил Вадим, самый что ни на есть центр Москвы.
Кирилл проводил много времени в центре, потому что боялся заблудиться в городских закоулках. Он и ездить домой предпочитал через Тверскую, самую забитую, но изученную трассу. А Пушку он просто любил. Оставлял «хонду» на платной парковке и шел гулять по площади и окрестностям. Сидел на бульваре, разглядывая стайки лесбиянок, которые облюбовали это место для своих тусовок. Обычные девчонки, молодые, веселые; если ничего о них не знать, то даже привлекательные. Хотя большинство из них страшненькие. Тем более не стоит бросать в них камень — некрасивые тоже должны иметь свой шанс на счастье, пусть даже такое странное.
Не было дня, чтобы какие-нибудь парни не попытались познакомиться с этими раскованными девушками, и Кирилл от души развлекался, наблюдая, как юные последовательницы Сафо презрительно отшивают непрошеных ухажеров.
Потом он шел к Пушкину, тихонько приветствовал Александра Сергеевича, вместе с ним изучал народ, ожидающий кого-то под памятником. Ему были симпатичны люди, которые назначают свидание у Пушкина. Среди них было много одухотворенных интеллигентных лиц, много женщин и мужчин среднего возраста, хотя попадались и совсем юные ребята. Он любил наблюдать встречи, радостные улыбки, поцелуи, вручение цветов и погружение парочек в бурное море московских улиц. В такие моменты он сам себе казался молодым, восторженным, влюбленным, ждущим кого-то возле старого друга Пушкина.
Кириллу нравилась жизнь зеваки. Она отвлекала его от всего запутанного, постыдного и соблазнительного, что ждало дома. И от угрызений совести, которые разбухали ватным комом по мере приближения дня и часа, когда по уговору со Светкой он должен был звонить в Петрозаводск. Он вообще ненавидел телефонные переговоры и каждый раз говорил себе, что надо заранее готовиться к беседам с домашними, да и с Вадимом тоже, и тогда общение пройдет гладко и безболезненно. Но подсознание запихивало эту полезную идею в дальний угол, вместе с другими неприятными мыслями, и она вылезала только задним числом, после очередного бестолкового разговора.
Здесь, на Пушке, Кирилл и встретил приятеля. Причем не Вадимова, а своего.
Он пробирался через праздную толпу, окружившую продуктовые киоски, с вполне прозаической целью — ему надо было в туалет. Настоящий Вадим Колосов в такой ситуации, наверное, заходил в хороший ресторан или кафе, заказывал какую-нибудь изысканную мелочь и важно удалялся за неприметную дверцу. Но для Кирилла каждое посещение дорогого кабака до сих пор было испытанием. Ему казалось, что невозмутимые мальчики на фейс-контроле высматривают на его манжетах пятна, выдающие плебейское происхождение, а официанты отмечают каждый неловкий жест и неуверенную интонацию. В безукоризненной вежливости персонала ему чудилась издевка. Короче, в качестве общественной уборной его вполне устраивал «Макдоналдс».
И тут кто-то тронул его за плечо. Вздрогнув, Кирилл обернулся и оказался лицом к лицу с улыбающимся богатырем, чья обширная лысина, как линза, концентрировала солнечные лучи и сама сияла ярче солнца посреди жесткого рыжего ежика. Богатырь был одет в отличный костюм с алым галстуком, и его красная мясистая физиономия казалась Кириллу страшно знакомой. Он только никак не мог припомнить, где он видел этого лысого…
— Не узнал? — еще шире улыбнулся лысый. — Просто я тогда был с волосами. У меня твое имя тоже вылетело. Никакой памяти на имена. Сергей?
— Вадим, — осторожно поправил Кирилл.
— Точно, Вадим. Сейчас погоди, фамилию сам вспомню. Колосов? Йес! А я Илья, Илюха Михлин. Ну, вспомнил? Кавказ!..
И Кирилл действительно вспомнил Кавказ, их сплав на байдарках по горной речке и рыжего, никогда не унывающего Илюху. Это было безумно давно, в нереальном прошлом, в другой жизни, но две недели бок о бок, в одной байдарке, в одной палатке, из одного котелка — такое остается навсегда, как первая любовь. И это было с ним, черт возьми, а не с братом, чью холеную шкуру он носит второй месяц, забывая уже, как его зовут на самом деле. Правда, Илюха Михлин теперь тоже будет звать его Вадимом, но эти издержки конспирации можно потерпеть.