[227]. Иначе говоря, религиозная толерантность монголов и их отношение к священнослужителям на протяжении периода политического контроля над Русью трансформировалась позже в аналогичный контроль за церковью со стороны любой верховной власти — и эта тенденция прослеживается до наших дней. Такая перемена имела для дальнейшего развития страны очень большое значение, так как лишала самодержавную власть последнего оппонента, каким церковь в Западной Европе оставалась еще долгие века.
Таким образом, если подводить промежуточный итог, можно утверждать, что монгольское доминирование над Русью принесло существенные изменения социальной и политической картины: страна превратилась из разрозненных владений в централизованное государство с самодержавной властью, практически лишенной сдержек и противовесов; были ликвидированы квазидемократические вечевые институты, а дружина заменена армией, обязанной в любых ситуациях подчиняться князю и не иметь собственного мнения; Церковь стала не более чем институтом государственного управления. При этом Русь по мере ее подъема обретала основного противника на Востоке, которого следовало уничтожить; она утрачивала страх перед огромными континентальными пространствами, и, наконец, значительная часть населения начинала воспринимать участие в экспансии как условие обретения утраченной личной свободы.
Московия начала становиться серьезной силой еще тогда, когда не совсем «закатилась звезда» Византии; в 1380 г. московский князь Дмитрий нанес поражение войскам ордынского беклярбека Мамая близ слияния Непрядвы и Дона[228], однако в ответ монголы осуществили практически второе нашествие на Русь, разорив Москву, Владимир, Коломну, Рязань, а также некоторые меньшие русские города, и заставив московского князя вернуться к прежней практике вассалитета и данничества[229] (историки утверждают, что в нескольких следующих походах против своих противников хан Тохтамыш использовал войско, в значительной мере состоявшее из русских воинов, предоставленных ордынцам московским и рязанским князьями[230]). По сути, лишь внутренние раздоры и углублявшийся кризис монгольской государственности, приведший к распаду Золотой Орды в 1420–1440-х гг. на несколько независимых ханств, в числе которых были Казанское, Крымское, Астраханское и Сибирское, помимо ряда других[231], позволил Москве постепенно освободиться от зависимости и закрепить свой успех «стоянием на Угре» в 1480 г. Этот процесс предопределил дальнейший ход русской истории: после небольшой передышки Москва, долгое время бывшая вассалом Орды, но теперь ощутив себя новой метрополией, по сути попыталась собрать и объединить ордынские осколки, что и стало началом масштабного колониального эксперимента.
После того как Василий III на протяжении своего полувекового княжения сумел объединить земли северо-восточной Руси под властью Москвы, его сын Иван IV посвятил значительную часть правления войнам за собирание ордынских земель. Взятие Казани и Астрахани было лишь прелюдией к походам против Сибирского ханства (1555–1598 гг.) и Ногайской орды (1557–1577 гг.)[232], а если учесть катастрофические для Московии итоги Ливонской войны[233], можно утверждать, что на протяжении всего XVI, да и большей части XVII века Московия была успешной только в своем наступлении на восток — будучи подготовленной к освоению континентальных пространств и воодушевленная стремлением уничтожить даже остатки империи, которая правила Русью несколько столетий.
Мы вернемся к оценке колонизации низовья Волги, ногайских степей и сибирских территорий Московией в следующей главе — пока стоит лишь отметить, что результатом монгольской рецепции стало появление зауральских владений, которые Москва завоевала практически столь же стремительно, как сами монголы проследовали от мест своей первоначальной концентрации до Западной Европы. Если Чингисхану и его наследникам потребовалось около сорока лет для того, чтобы завершить объединение монгольских племен и огнем и мечом пройти от Синьцзяня до Адриатики, то русские, пусть и за втрое более долгий период, покорили пространства от Казани до Камчатки, пользуясь большинством из позаимствованных у монголов технологий освоения пространства, установив контроль над гигантскими территориями через сложную систему вассалитетов и управляя большей частью своего государства через Посольский приказ[234], нечто среднее между министерством внешних сношений и департаментом по делам колоний. В той же мере, в какой окраина православного мира в течение нескольких столетий стала его новым центром, окраина Монгольской империи менее чем за 200 лет покорила большую часть государства, под игом которого долгое время находилась. Монгольская рецепция придала Руси, оседлому обществу и европейскому государству, присущее кочевникам ощущение неуютности, вызываемое пребыванием в любых извне установленных границах. Познание гигантских пространств, которое пришло к русским в период самого жестокого внешнего доминирования, породило у формирующегося единого народа и его правителей неуемное желание безграничной экспансии. «Наложение» византийских подходов, поспособствовавших превращению Московии лишь в воображаемую империю (в тот самый «третий Рим», который обосновывался прежде всего божественной и религиозной логикой), на монгольские, открывшие путь к империи реальной, состоящей из центра и огромной расширенной периферии, породило у нового государства ощущение всемогущества, получившее вскоре вполне ожидаемое проявление.
Мы, разумеется, имеем в виду начало движения на запад, которое по большей части имело совершенно иное звучание, чем экспансия на восток. В отличие от борьбы с Ордой и последующей колонизации Сибири, продвижение русских в западном направлении обосновывалось справедливостью «возврата» земель, которые исконно были русскими (или, как говорил Н. Данилевский в отношении огромных пространств от Дерпта до Белостока и Ужгорода, «которые нельзя завоевать, поскольку они являются нашими без всякого завоевания, всегда такими были, и всегда даже такими считались всем русским народом»[235]). Основными целями данной экспансии были земли на берегах Балтики (считается, что самым древним поселением пришедших на Русь викингов было даже не Рюриково городище, а Ладога[236]); славянские земли от Смоленска до Полоцка и далее к Литве, а также отчасти и сама Литва; и, разумеется, Киев и другие города бывшей Киевской Руси. Однако если до тех пор, пока речь шла о консолидации независимых русских княжеств, все шло относительно успешно (хотя можно ли назвать успехом разграбление Новгорода и лишение его прежней вольницы в ходе похода Ивана III в 1477–1478 гг.?[237]), то попытки присоединить земли Ливонского ордена и Великого княжества Литовского были куда менее результативными и привели прежде всего к консолидации литовцев, поляков и восточных славян в их противостоянии Москве. На протяжении большей части XVI века Московия пыталась завоевать новые владения на западе и делала это с переменным успехом: трехкратный захват Смоленска в 1512–1514 гг. был компенсирован разгромом под Оршей в 1514-м[238]; победа над Ливонским орденом в 1558–1560 гг. вскоре обернулась поражением при Чашниках в 1564 г., а затем и печальным завершением в 1583 г. всей Ливонской войны, в результате которой русские войска были вынуждены оставить практически все территории, занятые ими за предшествующие шестьдесят лет[239]. В той же мере, в какой поствизантийская Русь оказалась неспособной противостоять монгольскому нашествию, постмонгольская не могла на равных бороться с европейцами. Своего рода «финальным аккордом» XVI столетия стал разгром войск Крымского ханства, одного из последних осколков Орды, и устранение опасности, которая нависала над Москвой с юга (стоит напомнить, что последний раз Москву штурмовал и сжег большую ее часть крымский хан Девлет-Гирей в 1571 г.[240]), — но задача превратиться в европейское государство, способное добиться выхода к морю и стать равным другим великим державам того времени, оставалась нерешенной (а в какой-то мере и нерешаемой). Чтобы осуществить эти мечты «третьего Рима», потребовалось в очередной раз применить испытанный метод — хотя для первых шагов по этому пути Московии пришлось пройти через несколько «кругов ада», окончательно убедивших ее правителей в пусть и во временном, но очевидном превосходстве Европы.
Европейский пасынок
Вторая половина XVI и первая половина XVII века были для Московии драматичным периодом. В то время как на востоке небольшие стрелецкие отряды, казаки и частные армии «солдат удачи» стремительно расширяли зону своего контроля (в 1587 г. на Иртыше был основан Тобольск, в 1601 г. за полярным кругом появилась Мангазея, в 1607 г. на Енисее был заложен Туруханск, в 1631 и 1632 гг. возникли Братск на Ангаре и Якутск на Лене[241]), на западе Московия проигрывала одну кампанию за другой. Даже завершение Смуты, которое ныне принято идентифицировать с одним из самых знаменитых «вставаний России с колен», вовсе не стало низшей точкой в череде поражений «на западном направлении». После заключения Столбовского мира со Швецией в 1617 г. и Деулинского перемирия с Речью Посполитой в 1618 г. Московия лишилась всех территорий на побережье Балтики, а также Копорья и Орешка; к Польше отошли Смоленск, Перемышль и Вязьма