[371]. Конечно, здесь возможны и некоторые оговорки — в частности, можно отметить то, что на протяжении ряда столетий происходило довольно интенсивное смешивание русских и степняков, а затем и русских и ордынцев[372]; следует также признать, что как раз покорение Казани и Астрахани можно считать примером того, как элиты бывших ханств были инкорпорированы в высшие слои русского общества[373]. Однако практически ничего из сказанного уже не может применяться к периоду завоевания зауральских территорий, которое проходило по классическим канонам европейской экспансии того времени и сопровождалось многочисленными кровавыми столкновениями[374], а порой и уничтожением непокорных местных племен[375].
Сходства двух колонизаций, на наш взгляд, перевешивают различия.
Во-первых, стоит обратить внимание на масштабы процесса. С 1450 по 1700 г. территория Московского государства увеличилась с 430 тыс. до 14 млн кв. км, или более чем в 32 раза; это существенно уступает показателям Португалии (с 92 тыс. до 8,5 млн кв. км, или более чем в 90 раз) и Испании (с 500 тыс. до 19,4 млн кв. км, или в 39 раз), но при этом значительно превышает успехи Франции (с 675 тыс. до 3,4 млн кв. км, или в 5 раз) или Великобритании (с 315 тыс. до 1,85 млн кв. км, или в 5,9 раз)[376], достигнутые приблизительно за те же годы. Всего по состоянию на конец XVII века после Нерчинского договора с Китаем (1689 г.) и присоединения Камчатки (1697 г.) под контролем Москвы за Уральским хребтом находились территории площадью более чем 10,5 млн кв. км, что было сопоставимо лишь с размерами испанской колониальной империи того времени (19,4 млн кв. км по состоянию на 1703 г.)[377]. Ни одно государство не прирастало так быстро иначе как колонизацией, и видеть здесь что-то иное было бы совершенно странно.
Во-вторых, причины и качество экспансии были крайне похожими. Восточные и западные европейцы предприняли завоевание территорий, на которых не отмечалось присутствия других европейских держав (столкновения между ними в колониях всегда отражали национальные и религиозные противостояния внутри Европы и, хотя порой затягивались на десятилетия, как конфликты португальцев с голландцами в Бразилии и Западной Африке в XVII веке или англичан и французов в Индии в XVIII, были несравнимы по интенсивности с внутриевропейскими войнами[378]); которые были населены намного менее плотно, чем метрополии; и, наконец, жители которых находились на иной ступени развития и не имели технических возможностей адекватно противостоять завоевателям. Причины выхода за пределы метрополии также были схожими, порождаясь быстрым ростом населения и появлением технологий преодоления пространств (в случае с Сибирью следует заметить, что колонизация не была такой уж «сухопутной» — в подавляющем большинстве случаев первопроходцы шли по рекам[379]), а также активным поощрением разведывательных экспедиций со стороны властей (по сути, на начальных этапах колонизации ее движущей силой были авантюристы, значительная часть которых погибла в своих отчаянных походах).
В-третьих, в западноевропейской и русской колонизациях можно видеть массу черт сходства и в том, как происходило освоение новых земель и использование их природных богатств. В большинстве случаев речь шла об основании опорных пунктов (крепостей или острогов), которые играли роль мест расположения гарнизонов и точек либо сбора дани, либо местной коммерции. С 1580 по 1648 г. к востоку от Урала было основано более 40 подобных поселений[380] — как правило, все они располагались на берегах рек, что обеспечивало относительное удобство как подвоза подкреплений, так и эвакуации дани и выменянных товаров. Так же, как и в Америках, на первом этапе освоения новых территорий завоеватели желали получить только весьма специфические товары — либо золото и серебро (как в Западном полушарии), либо пушнину, как в Сибири и на Дальнем Востоке[381]. По мере того как колонизация показывала свои успехи, на новых территориях появлялись города в собственном смысле этого слова — но стоит отметить, что в российском случае они имели гораздо менее самодостаточное значение, чем при колонизации Америк, долгое время оставаясь чисто военно-административными единицами и не превращаясь в значимые центры социальной жизни.
В-четвертых, следует признать, что колонизация зауральских территорий не была ни добровольной, ни бескровной. Захватчики встречали решительное сопротивление, которое было особенно серьезным в землях манси, якутов, бурятов и чукчей[382]. Сохранились многочисленные свидетельства как воинов-первопроходцев, так и духовных лиц, рассказывающие о восстаниях местных народов[383] и упоминающие масштабные карательные операции[384], в ходе которых погибало порой до половины местных жителей, чьи соплеменники решались подняться против завоевателей[385]. Безусловно, при колонизации Сибири никогда не ставилось цели истребить местные племена, как это происходило, например, в той же Австралии или на американском Западе, — но стоит признать, что практики открытого геноцида в европейских владениях относятся к более позднему периоду — к концу XVIII и даже к XIX столетию[386], когда в заморских колониях европейских держав, а также в расширявшихся Соединенных Штатах превалировало отношение к аборигенам как к чуждым и «лишним» людям, тогда как единство российской имперской территории не позволяло ему распространиться и стать доминирующим.
В-пятых, что также немаловажно, и в западноевропейских странах, и в случае расширения московских владений на Восток новые территории долгое время не рассматривались как часть метрополии. Формальными их властителями были монархи соответствующих государств, но управление осуществлялось через специальные структуры (такие, как Consejo de Indias в Испании или The Board of Trade в Великобритании) и назначаемых ими вице-королей или губернаторов (которые на начальном этапе колонизации действовали в значительной степени автономно)[387]. Сибирь до конца XVI века управлялась как зависимая территория (основные касавшиеся ее решения принимались в Посольском приказе), а позже в специально созданных приказах, во многом копировавших европейские ведомства по делам колоний (с 1599 по 1637 г. — в Казанском, а после этого — в Сибирском), и лишь в 1708–1711 гг. была учреждена Сибирская губерния с центром в Тобольске[388], хотя и позже в течение долгого времени юридический статус местных жителей оставался неопределенным.
Сходства процесса расширения Московского государства с европейской колонизацией заморских территорий были, заметим, довольно очевидны как для современников данного процесса, так и для авторов, которые сталкивались с ним как с относительно недавней историей. Еще во второй половине XVII века находившийся в тобольской ссылке сербский просветитель Ю. Крижанич сравнивал освоение Сибири с римской и испанской практикой переселений, называя ее «высылкой народа на посады»[389]. Первые описания прихода русских в Сибирь четко обозначали насильственный характер присоединения новых территорий (т. н. Пустозёрская летопись озаглавлена «О покорении Сибири», а Бузуновская — «История покорения Сибирского царства»[390]). В 1774 г., когда имперскость России была очевидной и всячески восхвалялась, И. Фишер издал ставшую на некоторое время основным источником информации о российской колонизации книгу с названием «Сибирская история с самого открытия Сибири до завоевания сей земли российским оружием»[391]. В середине XIX столетия декабрист Н. Бестужев говорил о том, что Сибирь — это «колониальная страна, которую осваивали народы России»[392]. Известный статистик и географ К. Арсеньев утверждал: «Сибирь есть истинная колония земледельческая, металлоносная и коммерческая; рассматриваемая под сим видом, она имеет преимущество над колониями других государств европейских, не отделяясь от метрополии ни океанами, ни посторонними владениями»[393]. В классической работе «Сибирь как колония», вышедшей в 1882 г., Н. Ядринцев исходит из тезиса, что «Сибирь по происхождению есть продукт самостоятельного народного движения и творчества; результат порыва русского народа к эмиграции, к переселениям и стремлению создать новую жизнь в новой стране… поэтому мы вправе считать Сибирь по преимуществу продуктом вольнонародной колонизации, которую впоследствии государство утилизировало и регламентировало»[394]. Колониальную природу Сибири воспринимают как нечто само собой разумеющееся и многие западные исследователи: так, например, Дж. Форсит, называя Сибирь «североазиатской колонией России», подчеркивает, что ее «освоение» было движимо теми же мотивами и осуществлялось в основном теми же методами, какими происходило и освоение Южной и Северной Америк выходцами из Западной Европы