[673]. В этом аспекте политика коренизации стала подрываться уже в 1920-е гг., когда, казалось бы, она переживала период своего расцвета. Централизация экономики началась уже в 1923 г., когда в управление союзными наркоматами были переданы 75 трестов из 130, а также вся военная, металлургическая, топливная и электротехническая промышленность и тяжелое машиностроение; дополнением стали 70 % бумажной промышленности и важные ключевые производства в других отраслях[674]. Этот процесс продолжался и позже, а стартовавшая в конце 1920-х гг. индустриализация, требовавшая сосредоточения всех сил на отдельных масштабных проектах, размещение которых никак не могло коррелировать с интересами местных сообществ, была принципиально несовместима с практиками коренизации.
С другой стороны, сама структура государственного управления противоречила идеальному образу коренизации. Изначально создававшаяся как сплоченная, требующая от каждого своего члена безусловного подчинения организация Коммунистическая партия лишь усиливала элементы централизации по мере своего закрепления у власти. В 1921 г. на X съезде ВКП(б) была принята резолюция «О единстве партии», запрещавшая под страхом исключения из нее создавать группы или фракции, несогласные с решениями высших органов партии. Функции контроля и наказания фракционеров съезд возлагал на Центральный комитет[675]. После образования СССР сохранилось положение, в котором республиканские коммунистические партии и тем более партийные организации автономных областей и округов являлись составными элементами всесоюзной партии, и решения партийного центра, находящегося в Москве, были для них обязательны. Даже несмотря на политику коренизации, в управлении страной проступала централизованная структура с безусловно имперскими чертами[676], полное проявление которых, несомненно, было лишь делом времени.
Обусловленная изначальными методами советской «реконкисты», обеспечившей ей невероятный успех в 1920-е гг., политика предоставления каждому народу или народности своей территории с правом выбора политической организации и чуть ли не требованием преимущественного развития своих традиционных языков и культур была важнейшим средством, которое позволило народам Советского Союза принять новый общественный строй практически без изменения границ государства, унаследованного большевиками от Российской империи. Она вполне соответствовала духу той «мирной передышки» 1921–1928 гг., когда развитие советской экономики происходило в классической парадигме восстановительного роста и не требовало радикальных социально-политических реформ, которые не могли не быть инициированы большевиками с их коммунистической идеологией. Переход к политике индустриализации, а затем тотальной коллективизации, которые должны были охватить и национальные районы, предполагал радикальное снижение самостоятельности окраинных территорий и, по сути, диктаторские полномочия центральной власти, возвращавшейся к имперским практикам управления. Конечно, можно сказать, что основная цель политики коренизации, состоявшая в снятии угрозы межнациональных и этнических конфликтов, также не была в полной мере реализована, но этот аспект, на наш взгляд, имеет вторичный характер. К началу 1930-х гг. стало ясно, что антиимперский проект в Советском Союзе не состоялся.
Возрождение духа имперскости
Первые признаки «великого поворота» проявились в поистине революционных решениях центральной власти, касавшихся вопросов миграции русского (и отчасти украинского) населения в национальные республики Средней Азии (в меньшей мере — Кавказа). Попытки руководства союзных и автономных республик и областей сдерживать приток пришлого населения в свои «юрисдикции» были подавлены. В ходе строительства новых заводов и фабрик выросла численность русского населения, проживавшего в республиках за пределами РСФСР. Согласно статистическим данным, удельный вес русского населения в союзных республиках с 1926 по 1939 г. увеличился почти в два раза, причем особенно серьезно (более чем вдвое) в Казахстане, Узбекистане, Таджикистане, Туркмении и Киргизии, где в результате доля русских превысила 23 % общей численности всего населения этих регионов[677].
Другим видимым признаком изменений стал статус русского языка. Согласно Постановлению Совнаркома и ЦК ВКП(б) от 13 марта 1938 г., вводилось его обязательное изучение во всех нерусских школах. Внимание, которое власть уделяла данному вопросу, показательно: Пленум ЦК ВКП(б) в декабре 1937 г. специально обсуждал эту тему, которая в тот период неоднократно затрагивалась в выступлениях И. Сталина[678]. Отдельным элементом языкового вопроса стала проблема письменности для народов, до того времени использовавших арабское, монгольское и иные виды правописания. Если еще в 1920-е гг. в СССР вынашивались планы перевода всех языков, включая и русский, на латиницу[679], то новый политический курс не только сохранил кириллицу для русского языка, но и привел к стремительному переводу на нее языков народов Северного Кавказа, Поволжья, Дальнего Востока и Средней Азии[680].
Еще более ярким было изменение политической риторики центра, возвещавшее закат политики коренизации. Последняя начала «сбавлять обороты» уже в начале 1930-х гг., когда вожди страны заговорили на совсем ином языке. В 1930 г., выступая на одной из встреч с руководителями экономических ведомств, И. Сталин заявил: «Мы не хотим оказаться битыми. История старой России состояла в том, ее непрерывно били за отсталость. Били монгольские ханы. Били турецкие беки. Били шведские феодалы. Били польско-литовские паны. Били англо-французские капиталисты. Били японские бароны. Били все — за отсталость»[681]. Покончить с этой отсталостью значило укрепить дело не только международного пролетариата, но также и социалистического отечества. Это выступление показательно: то, что вчера практически наверняка было бы осуждено как русский национализм, теперь превращалось в генеральную политическую линию. Если общим местом политической риторики прежнего десятилетия было осуждение русской истории, нигилизм по отношению к прошлому страны, то теперь И. Сталин заговорил о «русской национальной гордости» за страну «Радищевых и Чернышевских, Желябовых и Ульяновых, Халтуриных и Алексеевых».
Нигилизм прошлого десятилетия отныне рассматривался как «клевета на наш народ, развенчание СССР, развенчание пролетариата СССР, развенчание русского пролетариата»[682]. Если в предыдущее десятилетие откровенно провозглашалось, что развитие остальных наций в Советском Союзе осуществляется за счет русского народа (что, заметим, порождало недовольство не только в массах, но и среди правящей элиты), то теперь оформлялась новая концепция, призванная укрепить единое государство, — идея «дружбы народов», определявшая русский народ в качестве старшего в семье различных наций, национальностей, этнических групп, своего рода первого среди равных. При этом задавалась линия на преемственность истории России до 1917 г. и истории современного Советского государства[683]. Последнее нашло отражение в практике самых различных юбилеев деятелей русской культуры, которая стремительно превратилась в государственную политику. Самым ярким примером тому служит юбилей смерти А. Пушкина, помпезно отмечавшийся в 1937 г. Как отмечалось, это празднование «создавало… авторитет великой культуры, которой пыталась воспользоваться слабая и опытная в применении насилия власть, чтобы укрепить свою империю, и это был авторитет и порядок культуры, в которой народ искал, и порой мог найти, убежище во время волнений и смятений»[684].
Этим же целям и задачам служила и образовательная политика — прежде всего восстановление традиционного преподавания истории, а также разработка новых учебников для средней и высшей школы, в основу которых была положена история России. Характерно внимание, уделявшееся последнему процессу со стороны первых лиц СССР: И. Сталин и А. Жданов прочитали все возможные варианты будущих учебников и выступили с замечаниями, касающимися конкретных исторических эпизодов, требуя следования единой жесткой парадигме — концепту учебника по истории СССР[685] как истории русского государства и русского народа, вводящего в историческое пространство другие нации, делающего их историческими[686]. Именно русский народ, согласно новой генеральной линии, помог другим народам Советского Союза обрести собственную государственность; именно русская культура оказала и оказывает огромное и безусловно положительное воздействие на культуры других народов; именно русский язык стал не только государственным языком, но и главным средством межнационального общения. В годы войны эта риторика еще больше усилилась и нашла свое полное воплощение в известном тосте И. Сталина, провозглашенном на торжественном приеме 24 июня 1945 г., где русский народ назван «наиболее выдающейся нацией из всех наций, входящих в состав Советского Союза», «руководящей силой Советского Союза среди всех народов нашей страны»[687].
Здесь следует вновь вернуться к вопросу о соотношении «коммунистического максимализма» и «имперского строительства» внутри советских границ. На наш взгляд, многие факты из истории Советского Союза 1930-х гг. прямо говорят о том, что, несмотря на осуждение теории «перманентной революции» Л. Троцкого, его отстранение от ведущей роли в партии и правительстве, а позже и высылку из СССР, концепция развития Советского Союза как всемирн