Однако, как показывает история, империи быстро умирают в реальной жизни, но надолго остаются в памяти и сознании их строителей. Российский/советский случай в этом контексте был уникальным по двум причинам. С одной стороны, Россия была единственной в своем роде империей, которая, подвергшись полной деструкции, сумела на протяжении пары десятилетий восстановиться практически до своих первоначальных границ. С другой стороны, метрополия той империи, которая разрушалась, воссоздавалась и снова разваливалась на протяжении одного и того же столетия, не только экономически, но и территориально превышала «собранные» на последних этапах экспансии владения и колонии. Оба эти фактора, на наш взгляд, сделали неизбежной трагическую ситуацию, в которой имперский центр не мог не попытаться вновь сплотить вокруг себя периферию, загоняя себя во все новые и новые ловушки — которые мы рассмотрим в последней главе нашей книги.
Глава четвертая. Куда мы пришли?
Распад Советского Союза, как мы показали в предшествующей главе, был в куда меньшей степени обусловлен экономическими или социальными проблемами, чем невозможностью сохранения имперской структуры, которая была веками свойственна России/СССР. Концепция перестройки, предложенная М. Горбачевым и его соратниками, ориентировалась прежде всего на ускорение экономического развития страны, демократизацию советского общества, углубление социалистического самоуправления народа и разрядку международной напряженности[769]. Всполохи межнациональных конфликтов на имперских окраинах застали партию и правительство врасплох: национальные проблемы впервые вышли на первый план лишь на Сентябрьском (1989 г.) Пленуме ЦК КПСС[770]. Мировоззрение коммунистической верхушки в вопросах национальной политики было довольно монолитным: ее представители искренне верили, что в Советском Союзе сложилась новая историческая общность людей[771], ставшая «закономерным результатом социального прогресса, экономического и политического сближения народов, утверждения социалистической идеологии, выравнивания уровней экономического и культурного развития народов СССР, укрепления между ними братской дружбы и сотрудничества»[772]. Поэтому сама концепция преобразований, если оценивать ее задним числом, основывалась на идее желательности «европеизации» страны (перехода к более рыночной модели экономики с сохранением ее социальной ориентированности, расширения народовластия и создания базиса правового государства, отказа от обособления от внешнего мира) и на понимании необходимости прекращения гонки вооружений (что диктовалось как экономическими факторами, так и банальной рискованностью глобальной конфронтации, чреватой гарантированным взаимным уничтожением), — но при этом реформаторы как бы принимали за данность, что Советский Союз являлся обычным европейским nation-state и поэтому к нему относительно легко могли быть приложены считавшиеся универсальными рецепты экономического, социального и политического обновления (хотя, надо отдать ему должное, М. Горбачев в кругу коллег даже называл СССР «социалистической империей» со «славянским ядром»[773]).
Именно в этом состояла важнейшая ошибка стратегов 1980-х гг., стоившая стране жизни (мы не считаем это ни трагедией, ни катастрофой — мы лишь констатируем, что подобный результат не входил в изначальные планы реформаторов, а потому свидетельствует о неудаче их замысла). Империи не способны вписаться в сообщество современных государств прежде, чем перестанут таковыми быть: достаточно заметить в этом контексте, что Римский договор, по сути учредивший будущий Европейский союз, был подписан в 1957 г., когда, например, Франция уже потерпела сокрушительное поражение в Индокитае[774] и была на пороге роспуска своей колониальной империи, а Нидерланды уже почти десять лет как предоставили независимость Индонезии[775]; Великобритания, Испания и Португалия присоединились к ЕЭС в 1973 и 1986 гг. соответственно, когда их империи были полностью разрушены[776]. Стремление превратить СССР в «нормальную страну» рубежа XX и XXI столетий не могло быть осуществлено прежде всего из-за того, что каждый из векторов преобразований — будь то экономическая реформа с эквивалентным обменом между территориями, демократизация с неизбежными националистическими элементами идентичности или примирение с внешним миром, чреватое переосмыслением итогов предшествующих войн и конфликтов, — работал на подрыв и разрушение имперского наследия (а некоторые авторы прямо говорят — на деколонизацию[777]) и в результате на крах, который воплотился в спуске красного флага над Кремлем 25 декабря 1991 г.
Мы все хорошо помним попытки спасти Советский Союз, предпринимавшиеся вплоть до августа 1991 г., — и сегодня многие политики утверждают, что в несколько иных обстоятельствах они были бы не безнадежны. На наш взгляд, данные утверждения несостоятельны. Империи не могут превратиться ни в федерации, ни в интеграционные союзы — по крайней мере, истории неизвестны подобные прецеденты. Для «федерализации» империи необходим долгий и последовательный трансферт полномочий в регионы, причем порой опережающий требования самих регионов — вплоть до того, что имперский центр становится в большей мере экономическим и культурным, чем политическим (история не знает подобных примеров — нечто отдаленно напоминающее это можно видеть в уже отказавшейся от империи Великобритании начиная с конца 1990-х гг.[778]). Формирование же интеграционного блока между метрополией и ее некоторое время назад отделившимися колониями вообще представляется нонсенсом: распад империй почти всегда сопровождается затяжным экономическим кризисом на их прежней периферии, и потому интегрироваться с обломками империи для центра оказывается если не смерти подобно, то неоправданно накладно. Именно поэтому европейские метрополии либо вообще не стремятся поддерживать особые связи с бывшими колониями (к таковым относятся Германия, Бельгия, Голландия и Португалия), либо ограничиваются созданием аморфных объединений вроде Британского содружества и координацией действий на международной арене в рамках ассоциаций типа основанной в 1970 г. Франкофонии или действующей с 1949 г. Организации иберо-американских государств[779]. Собственно говоря, Содружество независимых государств по степени своего реального влияния на происходящее на постсоветском пространстве в целом соответствует последним из упомянутых структур, и поэтому, если трезво оценивать его с сегодняшних позиций, выглядит не ущербным интеграционным объединением, а, скорее, единственно возможным результатом процессов, запущенных в СССР во второй половине 1980-х гг.
Разрушение советской империи как прямого исторического наследника Российской стало важным шагом вперед в истории той части мира, которая с начала XIX века находилась под властью Санкт-Петербурга/Москвы. Оно открыло пути к воссоединению части бывших зависимых территорий с Европой (что справедливо прежде всего в отношении стран Балтии); запустило процесс формирования национальных идентичностей в государствах Центральной Азии; инициировало дальнейший распад стран, попытавшихся вести себя имперским образом (например, Грузии и Азербайджана); продемонстрировало сложность формирования современных институтов как в метрополии, так и в ее бывших колониях. Важнейшим уроком истории Советского Союза, как нам кажется, стало то, что если империя, управляющая отдаленными заморскими владениями, может сохранять явное цивилизационное доминирование метрополии над покоренными территориями, то в империи, инкорпорирующей таковые в единое государственное целое, метрополия в социально-культурном отношении если и не опускается до уровня периферии, то усваивает значительное число присущих ей поведенческих стереотипов. Россия как активно спонсировавшая свою периферию метрополия, казалось бы, не могла не выиграть от окончания своего затянувшегося имперского эксперимента — но сейчас становится понятно, что этот выигрыш оказался практически незаметным, зато с течением времени имперские нотки во внутренней и внешней политике Кремля проявляются все отчетливее. Почему это произошло? На наш взгляд, к тому имеются как минимум четыре значимых предпосылки.
Предпосылки возрождения имперскости
Распад европейских империй на протяжении ХХ века (который относительно условно, если не сказать некорректно, именуется большинством историков деколонизацией[780]) не отличался единообразием форм и методов. Он мог быть относительно мирным, как в случае с Британской империей, которая (за редкими исключениями типа Восточной Индии [Бангладеш] или Кении[781]) не стремилась военными методами противостоять набиравшим силу движениям в поддержку независимости периферийных народов, и сопровождаться жестокой борьбой с выступавшим за свободу населением колоний, как, например, это происходило в случаях с Францией и ее войнами в Индокитае и Алжире[782] или Португалией, до последнего защищавшей свои владения в Анголе и Мозамбике[783]. В результате на окраинах бывших империй могли создаваться относительно устойчивые национальные государства (как, например, в Ботсване или Малайзии[784]