первой (и самой существенной) причиной невозможности реализации кремлевских планов. Формирование империи шло через преодоление периферийности, и нынешнее возвращение к таковой ставит крест на ее реальном восстановлении.
Не менее важным фактором является не только исцеление «больных людей» прежнего мира — Китая, Турции, стран Центральной Европы, — которыми ранее была усеяна российская «периферия», но и возникновение прямого противостояния между ними и Москвой на прежде колонизированных Россией или тесно связанных с ней исторически территориях. Постсоветская деколонизация отличается от той, которая имела место, например, в Африке, в первую очередь тем, что если через четверть века после завершения последней серьезная борьба великих держав за влияние на новые независимые государства окончательно сошла на нет, то в первом случае все только начинается. Современная Россия не обладает и толикой той «мягкой силы», которую имел в свое время Советский Союз: она не располагает ни зовущей в будущее универсалистской идеологией, ни серьезными возможностями технологического и финансового донорства, — и это в ситуации, когда две страны нового «первого мира» на ее границах, ЕС и Китай[874], успешно «продают» концепты прав человека и открытого мира с одной стороны и стремительного экономического роста на базе «просвещенного авторитаризма» — с другой. В российской версии имперскости гуманистические концепты заменяются православием (которое, несомненно, имело в прошлом большое консолидирующее значение, но, вероятно, исчерпало его еще до краха Российской империи в 1917 г.), а экономические аргументы и повышение уровня жизни — пустопорожними мечтами о расширении российской зоны влияния и реминисценциями о величии существовавших в прошлом государственных форм.
Если сравнить сегодня в самых общих чертах «предложения», которые новые независимые государства, расположившиеся по периметру России, получают от Европы и Китая, они в той или иной мере сводятся к присоединению к «зонам сопроцветания»: ЕС предлагает единое пространство свободы, общие правовые нормы, продуманную и давно функционирующую политику экономической помощи своим отстающим в развитии членам и кандидатам и отчасти военную безопасность через инструменты Североатлантического альянса[875]; Китай прельщает системой управления, обеспечивающей быстрый экономический рост, гарантиями политической стабильности для азиатских и африканских правителей и гигантскими инвестициями в совместные проекты[876]. На стороне Европы высокий уровень жизни (подушевой ВВП в ЕС составляет в среднем $36,6 тыс.[877]), на стороне Китая — стремительный рост (в среднем на 8,97 % в год с 2000 г.[878]). Россия на этом фоне выглядит блекло с номинальным подушевым ВВП $11,5 тыс.[879] и средними темпами ежегодного роста экономики за последние десять лет 1,04 %[880]. Но что важнее — ни Европа, ни Китай не заявляют в той или иной форме претензий на территориальную целостность постсоветских государств или их суверенитет, равно как и не унижают их национальной гордости. Россия же с ее «русским миром» и «историческими границами» все больше воспринимается окружающими странами как угроза, а не как союзник и гарант безопасности и развития.
За последние десять лет вокруг Российской Федерации сложилась ситуация, не известная ни российским императорам, ни советским генсекам. У бывшей империи нет никакой «зоны влияния» за пределами ее границ. Ранее самые близкие к России народы — грузины, украинцы и белорусы — теперь смотрят в сторону Москвы с ненавистью или опаской. Минимальные территориальные приобретения, которые были сделаны в «эпоху Путина», — фиктивно независимые Абхазия, Южная Осетия и части Донбасса, а также формально инкорпорированный в состав России Крым, — мизерны (0,15 % территории страны), экономически накладны (Крым напрямую обошелся России более чем в 1,5 трлн рублей, а признание и содержание Абхазии и Южной Осетии — более чем в 200 млрд рублей[881]) и политически токсичны (война с Украиной обошлась России в серьезный подрыв экономических связей с Западом и более чем $120 млрд прямых и косвенных убытков[882]). В 2008 и 2014–2015 гг. мы видели войны, которые империя вела со своими бывшими территориями, оспаривая результаты прежнего распада, — и, заметим, ни в одном случае окончательного поражения государствам, которые ранее были ее частью, она нанести не смогла. Судя по всему, территориальная экспансия России — а этот фактор является критически важным показателем успешности любой империи — сегодня эффективно ограничена даже не столько великими державами на западе и востоке и исламским сообществом на юге, но тем «санитарным кордоном», который состоит уже не из центральноевропейских стран, а из бывших имперских провинций. Эта неспособность империи к отличному от чисто комического расширения выглядит второй причиной ее ущербности и будет в перспективе постоянно заставлять сомневаться в состоятельности выбранной российской элитой модели.
Проецируя имперскую власть на российские регионы и сопредельные страны, Москва сегодня забывает, судя по всему, еще о двух обстоятельствах. Мы уже отмечали, что технологически Россия существенно отстает от развитых стран и находится от них в полномасштабной зависимости. Однако важнее другое.
С одной стороны, имперская метрополия обладает сейчас весьма ограниченными ресурсами как для собственного развития, так и для экспансии. Расходы российского федерального бюджета в 2018 г. составили 16,7 трлн рублей[883] ($266 млрд), что в 16,6 раза меньше расходов американского[884], в 12,5 раза — китайского[885] и в 1,5 раза — голландского[886]. В 2017 г. Пекин вложил в экономику неспокойного Синьцзян-Уйгурского автономного района 538 млрд юаней ($85 млрд)[887], в то время как в том же году на весь российский Дальневосточный федеральный округ пришлось 1,22 трлн рублей ($21 млрд)[888]. Россия не способна успешно развивать собственную территорию (расходы федерального бюджета, если разделить их на масштабы страны, соответствуют $15,7 тыс./кв. км в год против $1,85 млн/кв. км в год в Швейцарии[889]), а порой даже не может банально сохранять ее ресурсы (летом 2019 г. масштабные пожары в Сибири уничтожили около 10 млн га лесов[890], что почти в четыре раза превышает территорию аннексированного Крыма). Тем более Россия не может ни осуществлять масштабные программы перевооружения и развития своих вооруженных сил (за последние годы ни одна из крупных госпрограмм не была выполнена полностью[891], а «самые современные» образцы обычных российских вооружений серьезно уступают западным аналогам[892]), ни покупать лояльность своих сателлитов даже за очень большие деньги (знаменитые $106 млрд, которые прямо или косвенно были потрачены Кремлем на экономическую поддержку Белоруссии только в 2005–2016 гг.[893], превышают объем поддержки, оказанной в 2008–2017 гг. Соединенными Штатами любому из своих союзников[894], — но при этом не дают Москве шанса считать Минск последовательно стоящим на ее стороне: в последние месяцы Белоруссия все активнее заигрывает с Китаем[895]). Россия сегодня — бедная страна не только по количеству своих граждан, существующих на средства ниже произвольно определенного прожиточного минимума (их число в последнее время снова стало расти, достигнув 19,2 млн человек, или 13 % населения[896]), но и в абсолютных значениях как потенциальный спонсор для возможных имперских предприятий.
С другой стороны, что крайне нетипично, возрождающаяся имперская Россия сегодня распоряжается в основном не созданными ею самой, а, скорее, колониальными богатствами. Основная поселенческая колония Московии, Сибирь, на протяжении столетий наращивала свою долю в территории, населении и экспорте России. Если в 1897 г. ее доля в этих показателях составляла соответственно 52, 7,5 и 19 %, то в 1985 г. она выросла соответственно до 57, 10,5 и 46 % от общесоюзных показателей, а на пике в 2013 г. достигла 75, 20,2 и 76 % общероссийских[897]. В последние годы федеральный бюджет более чем наполовину обеспечивался налогами и сборами с «колониальных» товаров, а российский экспорт, если исключить из него минеральные ресурсы, оказался бы ниже, чем датский[898]. С позиций противопоставления метрополии и колоний нужно подчеркнуть, что подобных соотношений в европейской истории не было, пожалуй, никогда, кроме как в начале XIX века в случаях с Испанией и Португалией, — но не грех напомнить, что в тот период этим империям оставалось жить всего пару десятков лет. Складывающиеся сегодня тренды в отношении федерального центра к Сибири и Дальнему Востоку подтверждают, что Москва рассматривает эти регионы так же, как и царское правительство, полагая их