сolonies d’exploitation économique, и не более того. Мы предполагаем, что этот фактор в перспективе также окажется значимой причиной сокращения объемов средств, направляемых центром на обеспечение дальнейшей экспансии, — ведь история показывает, что ни одна метрополия не могла долгое время так серьезно зависеть экономически от своей колонии или колоний. Неспособность метрополии вырабатывать необходимые для поддержания имперского момента ресурсы мы бы назвали третьей причиной несостоятельности надежд на имперский ренессанс.
Наконец, перемены во внешнем мире определяют еще одну особенность момента, которую нельзя сбрасывать со счетов. В те времена, когда Россия успешно реализовывала свои имперские проекты, отношения подчинения между метрополией и периферией были единственными известными политическими формами. За последние полвека глобальный ландшафт неузнаваемо изменился, и сегодня основной формой экономической и политической консолидации стала добровольная интеграция. О ней мечтали и в XIX веке[899], и в начале ХХ[900], но тогда все эти мечты так и оставались мечтами, не приводя ни к образованию единой Европы, ни к становлению мирового царства разума. Однако именно по мере того как империи начали «крошиться», в глобальном масштабе оказались запущены две противоположные тенденции — нарастающая фрагментация на мировой периферии и ускоряющаяся интеграция в евроатлантическом центре. Сегодня можно говорить о весьма успешных интеграционных примерах именно в евроцентричном мире — о самом Европейском союзе и о Меркосур, тогда как АСЕАН или Совет сотрудничества Персидского залива находятся на гораздо менее глубокой фазе интеграции, а Африканский союз остается сугубо формальной структурой. Все эти объединения, какими бы разными они ни были, имеют три общие характеристики. Во-первых, участниками союзов становятся страны относительно схожего уровня развития: для ЕС разрыв в подушевом ВВП для стран с населением более 1 млн человек составляет 6,3 раза, а для Меркосур — 3,0 раза[901], что понятно, так как основная синергия возникает там, где схожие экономики, интегрируясь, позволяют снижать трансакционные издержки и формировать общий рынок. Во-вторых, во всех известных случаях прогрессирующей интеграции между собой объединяются страны, ни одна из которых не являлась метрополией или имперской державой по отношению к другим (в Европе периоды доминирования Франции или Германии над континентом были короткими и не создали устойчивых имперских отношений), — именно поэтому в азиатском интеграционном процессе не участвуют Китай или Япония, а в ближневосточном — Иран или Турция. В-третьих, участниками объединений оказываются страны, сопоставимые по масштабам своих экономик (что также объяснимо, так как для достижения серьезного эффекта создаваемый интеграцией общий рынок должен быть заметно больше экономики ведущей страны): доля Германии в экономике ЕС после выхода Великобритании составляет (по рыночным оценкам) всего 24,2 %, доля Индонезии в АСЕАН — 35,7 %, а доля Бразилии в совокупном ВВП стран Меркосур — 77,2 %[902]. Сегодня можно утверждать, что интеграционные объединения доказали свою эффективность, а Европейский союз приобрел черты supranational polity[903], уже став «самым комплексным политическим организмом (the most complex polity), когда-либо созданным в истории человечества»[904].
Интеграция в мире XXI века фактически вытеснила имперские схемы взаимодействия между «центром» и периферией, во многом превращая периферию в центр. Многие авторы подчеркивают, что именно интеграционные схемы сейчас обладают гораздо большей трансформирующей силой, чем попытки принуждения к восприятию той или иной политической модели[905]: достаточно сравнить, к примеру, трансформацию Европейским союзом посткоммунистических стран с результатами предпринимавшихся Соединенными Штатами попыток насаждения демократии в Афганистане или Ираке[906]. Россия, как известно, попыталась осуществить свой интеграционный проект в Евразии, однако его сложно назвать успешным — и понятно почему: в ЕАЭС отчетливо проявляются все черты, которые не встречаются ни в одном успешном интеграционном объединении: Россия, выступающая инициатором образования нового союза, обеспечивает 86,8 % его суммарного валового продукта[907]; само объединение представляет собой попытку сближения бывших имперской метрополии и ее колоний; разрыв в подушевом ВВП, исчисленном по рыночным ценам, между Россией и Кыргызстаном достигает сегодня 8,8 раза и пока не сокращается[908]. Постсоветская «интеграция» выглядит вполне «имперской», так как по широкому кругу вопросов (пока прежде всего экономических) в конечном итоге навязывается мнение Москвы, что все чаще и чаще не нравится многим партнерам России по новому союзу[909]. Поэтому когда у тех или иных стран появляется возможность пусть даже иллюзорного выбора между бывшей метрополией и той же Европой, выбор без лишних колебаний делается в пользу последней (как это произошло в Молдове, Украине или Грузии), а если Москве удается победить в подобном соперничестве, то дорогой ценой и на непродолжительный срок (как это имело место в Армении, например[910]). Неспособность имперских проектов выиграть в конкуренции с интеграционными выглядит четвертой причиной, делающей новые имперские эксперименты Москвы безнадежными.
Иначе говоря, хотя крах Советского Союза и последующее формирование новой российской государственности обусловили запрос на имперские институты и смыслы, что позволило переформатировать систему управления страной и задать тональность ее отношений с «ближним» и «дальним» зарубежьем, а также постоянно поддерживать в населении увлеченность имперскими экспериментами, потенциальная готовность к воссозданию империи натолкнулась на большое количество вполне объективных препятствий. Главными из них стали особенности распада СССР: новообразованная Россия ощутила себя в границах начала XVII века, что породило мощное стремление к территориальному расширению и военно-политическому реваншу — но при этом новая геополитическая конфигурация сегодня делает таковые невозможными. Уязвленность новой ситуацией выглядит особенно большой еще и потому, что разрушена связка трех основных славянских и православных народов, к чьему единству в имперском центре апеллировали еще с давних времен, — и восстановить его не представляется возможным. Дополнением к возникающему дискомфорту становится растущий дисбаланс экономической мощи федерального центра и восточных регионов, в результате чего поселенческая колония становится «кормильцем» метрополии, создавая исторически непрочную политическую конструкцию. Наконец, на востоке и юге возникают силы, сопоставимые с Россией по всем видам мощи, а в ряде случаев и существенно ее превосходящие. Подобный симбиоз стремления к имперскому ренессансу и его низкой вероятности делает Россию сегодня очень «истеричной» империей: по мере осознания невозможности воссоздания реальных имперских структур «на земле» российские лидеры переносят акцент на ее воображаемое возрождение «в головах». Следствием становится прогрессирующее формирование некоей «параллельной реальности», влияние которой на общество только еще предстоит осмыслить.
Имперские фобии и мифологемы
В истории постсоветской России, если подходить к ее оценке с позиций «имперского строительства», довольно отчетливо прослеживаются три периода.
Первый характеризовался прежде всего ростом имперских трендов во внутренней политике, которые призваны были устранить последствия перестройки 1980-х и последовавшего распада советской политической системы. Как ни странно, но события в Москве в начале октября 1993 г. и последовавшие затем выборы и конституционный референдум мы трактовали бы вовсе не как окончательное прощание с советским прошлым, а как подведение черты под «временным отступлением» 1987–1993 гг. Несмотря на то, что у власти в стране в это время находились, казалось бы, последовательные демократы, разрушившие сначала монополию коммунистов на власть, а затем и сам Советский Союз, роспуск избранного в 1990 г. парламента и подведение юридического основания под новую властную структуру дали старт попытке очередной имперской консолидации, определив Россию как страну с суперсильной президентской властью (один из нас даже сравнивал ее полномочия с теми, которые предоставлялись фюреру по Ermachtigungsgesetz 1933 г.[911]). Мы уже говорили ранее в данной главе о том, что в 1994 г. федеральные войска предприняли первую попытку силового захвата Чечни, на тот момент формально не являвшейся частью Российской Федерации; в 1996 г. все силы Кремля и формировавшегося финансового олигархата были брошены на переизбрание Б. Ельцина на пост президента «любой ценой», итогом чего оказалось впоследствии доведенное до абсолюта пренебрежение к выборам[912]; в 1999 г. Москва предприняла более удачную, чем в 1994-м, попытку завоевания Чечни; в 2000-м уже В. Путиным была произведена «нарезка» федеральных округов и переформатирован Совет Федерации[913]; в 2004-м отменены прямые выборы региональных руководителей, затем начались постоянные изменения правил формирования Государственной думы