[914], унифицированы основные законы республик в составе Российской Федерации и укреплен статус русского языка[915]. После 2004 г. «внутренняя имперскость» дополнялась отдельными, иногда существенными, нюансами, но в целом проект выстраивания политической и экономической вертикали был завершен. Не случайно многие российские политологи довольно быстро стали предлагать принять за данность «отказ от выбора между имперским и национальным типом общества», по сути апологетиризуя имперский подход во внутренней политике[916].
Второй период имеет менее четко определенные временные рамки, так как попытки России вмешиваться в политические процессы на постсоветском пространстве наблюдались уже в первые постсоветские годы, однако мы акцентировали бы внимание на том же 2004 г., когда стало понятно, что Россия выходит из экономического кризиса, восстанавливает свои позиции на международной арене и обретает бóльшую свободу действий. В 2004 г. произошло два значимых события, имевшие далекоидущие последствия: с одной стороны, это активное вмешательство России в выборы на Украине[917], завершившееся «оранжевой революцией» и навсегда сделавшее Украину главной проблемой Кремля, с другой стороны, это ликвидация в Катаре З. Яндарбиева[918] — первое политическое убийство, осуществленное по заказу Москвы за рубежом, от которого потянулись нити к покушениям на А. Литвиненко, С. Скрипаля, З. Хангошвили и многим другим, отражающим «неограниченный суверенитет» страны[919]. Еще в 2005 г. В. Путин объявил «крушение Советского Союза крупнейшей геополитической катастрофой века»[920], в 2007-м он произнес Мюнхенскую речь[921], в 2008-м Россия ввела войска в Грузию, отторгнув от нее Абхазию и Южную Осетию[922]; в 2011 г. российский лидер озвучил планы евразийской интеграции[923], в 2014-м Россия развязала агрессию против Украины, аннексировала Крым[924] и спровоцировала образование сепаратистских республик на востоке страны[925]; в 2015 г. российские войска были отправлены в Сирию[926]. События этого периода существенно изменили ситуацию в Европе, убедив большинство глобальных игроков в том, что период нерушимости границ и относительного спокойствия завершается или даже завершился, — в результате Россия стала однозначно рассматриваться в мире как реваншистская держава[927], а ее сдерживание стало восприниматься как одна из важнейших геополитических задач во многих мировых столицах[928].
Третий период, как мы полагаем, начался относительно недавно и был спровоцирован прежде всего ответом соседей и «партнеров» России на агрессивные шаги Москвы в 2008–2015 гг. Столкнувшись с серьезным сопротивлением внешнего мира, Кремль остановился в некоей нерешительности; проект «Малороссия» не был реализован, попытки поглощения Беларуси ничем не завершились, Евразийский союз не превратился в элемент проекции имперского влияния. В таких условиях основные усилия сместились в сторону операций по увеличению своего влияния на соседние страны через пропаганду и кибервойны; с 2015 г. отмечаются активные попытки вмешательства в избирательные кампании в США[929], Франции, Австрии и ряде других стран[930], формируются альянсы с ультраправыми националистическими партиями в Европе[931], развиваются агентурные сети и увеличивается число агентов влияния. Внутри страны быстро формируется открыто имперская идеология в рамках «посткрымского консенсуса»; «строительство империи» в информационном пространстве выступает своего рода компенсацией за реальные неудачи на этом фронте. Основной задачей, как может показаться, становится попытка убедить как самих россиян, так и весь мир в масштабах возможностей России по изменению глобального политического ландшафта; попытка, в которую сегодня оказываются непроизвольно втянуты и ведущие мировые политики, даже не замеченные в симпатиях к России[932]. Имперскость России мыслится прежде всего через призму представлений о ней, формирующихся как у россиян, так и у политиков, да и у обычных жителей других стран. В условиях перехода к этому третьему этапу имперскость начинает лучше всего отражаться не жесткостью политического режима или его готовностью к агрессивным действиям вовне, а продуцируемыми им в поистине гигантских масштабах фобиями и мифами.
Начнем с первых — причем с таких, которые сегодня, спустя 30 лет после распада Советского Союза, в относительно равной степени распространены как в политических элитах, так и в обществе.
Самой распространенной и значимой является, разумеется, фобия «распада страны». Она отражает сформировавшееся как в личном опыте миллионов людей, так и в мифологическом восприятии тех, кто не застал это время, ощущение катастрофизма происшедшего в 1991 г. События 1990-х гг. воплощают в себе два опасения — собственно ограничения государственного пространства, «своего» для каждого россиянина мира, и некоей более абстрактной смуты, падения авторитета власти, разрушения имперских авторитетов и предоставления общества самому себе. В годы имперского ренессанса в России постепенно была сформирована некая историческая цепочка событий, включавшая в себя, помимо 1991 г., еще 1917 г. и Гражданскую войну, а также давнюю Смуту начала XVII века. Крушение Российской империи было «канонизировано» как трагедия еще в 1990-е (одним из элементов этого стало перезахоронение останков Романовых в Петропавловской крепости в Санкт-Петербурге в 1998 г.) и сохранило этот статус даже после того, как к власти пришли наследники ВЧК-ОГПУ — организаций, во многом уничтоживших дореволюционную элиту. Преодоление Смуты оказалось в центре внимания уже в 2000-е, когда Кремль объявил главным национальным праздником 4 ноября, легендарную дату изгнания поляков из Москвы. Все эти драматические стародавние события объединяет ряд общих черт: крах централизованной власти, разрыв исторической преемственности и сокращение территории государства. Превращение их в некий значимый смысловой ряд часто называют следствием декларируемого «консерватизма» нынешней власти и ее страха перед любыми социальными переменами, но мы считаем более важными сугубо имперские коннотации.
И в начале XVII века, и после 1917 г., и в 1991 г. Россия лишилась значительных территорий, потеряла важнейшие для себя провинции и (в первых двух случаях) потратила массу сил для имперской реконструкции. Всякий раз восстановление империи было далеко не очевидным. Распад ткани единого государства в 1917–1918 гг. был наиболее масштабным — тогда он затронул не только военным образом контролировавшиеся территории, но и поселенческую колонию: Сибирь на два года стала центром антибольшевистского сопротивления; появились Сибирская и Забайкальская республики[933], Приамурский земский край[934], а позже — просоветская Дальневосточная республика[935]. В 1991 г. перспектива «суверенизации» отдельных территорий в составе Российской Федерации также стояла достаточно остро[936] — и основной причиной ужаса, который это вызывало в Москве, было непонимание естественных границ «русской» территории, той метрополии, которая должна иметься у любой колониальной империи. Война с Чечней, «введение в правовое поле» Татарстана, неготовность признать языки народов России государственными в соответствующих республиках, искоренение федерализма — все это было порождено страхом не только элиты, но и «глубинного народа», «живущего в собственной глубине совсем другой жизнью»[937], снова остаться без «своей» страны.
Несмотря на то, что тема распада России в последние годы эксплуатируется исключительно активно (во-первых, официальная пропаганда рассматривает эту возможность как очередную катастрофу, которую необходимо избежать любой ценой[938]; во-вторых, в странах — жертвах российской имперской агрессии, и прежде всего на Украине, в ней видят шанс на исторический реванш и возвращение утраченных территорий[939]; в-третьих, на Западе ее часто анализируют в чисто академическом ключе[940]), сегодня ее реальные шансы выглядят очень сомнительными — причем не столько потому, что «все, что могло рухнуть, уже рухнуло, [а сама] Российская Федерация не рушится, потому что ее нет в качестве государства»[941], сколько потому, что изначально заложенная невозможность выхода субъекта из состава России делает «распад» России — в отличие от распада СССР — вряд ли возможным вне контекста невообразимых пока геополитических разломов и противостояний. Стоит также отметить, что если в СССР в 1989 г. на долю русских приходилось 50,8 % населения[942]