Наконец, последней из важных фобий, которые сегодня нельзя не заметить в России, является панический страх перед альтернативными мнениями, разными точками зрения, любой протестной активностью. Несмотря на то, что в стране в настоящее время нет оппозиции в собственном смысле этого слова[959], а существует в лучшем случае лишь разрозненное движение несогласных и недовольных, власть панически боится его развития. Мы не будем сейчас касаться всех причин такого положения дел, но отметим, что в российском политическом дискурсе в последние годы появилось особое, малоопределенное понятие «власть», которое существенно деперсонифицирует конкретных людей, ответственных за то или иное принимаемое решение. Параллельно происходил и продолжается необратимый процесс сакрализации понятия «государство», которым сейчас обозначается (причем вполне сознательно) не аппарат управления, а некая высшая сущность, выступающая демиургом по отношению к обществу[960]. Соединение в общественном дискурсе понятий «власти» и «государства» выглядит еще одним шагом в сторону утверждения имперской формы правления в современной России: по мере того, как из всей этой словесной эквилибристики исчезает упоминание собственно управленческих функций, оказывается, что критика «государства» идентична измене таковому, а в силу тождественности государства и власти этот же подход распространяется и на отдельных «представителей власти». В результате гармонично выглядит недавно введенная ч. 3 статьи 20.1 Кодекса об административных правонарушениях, предусматривающая штрафы и даже арест за «распространение в информационно-телекоммуникационных сетях информации, выражающей в неприличной форме… явное неуважение к обществу, государству, официальным государственным символам Российской Федерации, Конституции Российской Федерации или органам, осуществляющим государственную власть в Российской Федерации»[961], аналоги которого сегодня встречаются в основном только в монархиях[962]. В России «величество» подменяется кастой служителей «государства», и аппарат подавления общества становится выведенным из-под его контроля (один из авторов полагает, что мы имеем дело с часто свойственным империям концептом строго сословного общества[963]).
Имперское по своей природе отождествление «государства» и власти делает невозможным формирование в России современного общества. С одной стороны, оно предполагает отсутствие реальных демократических процедур, так как последние как раз и ориентированы на поступательную смену одной власти другой в рамках одного и того же государства (в данном контексте естественно напомнить и новацию с «обнулением» сроков пребывания в должности президента Российской Федерации после принятия поправок к Конституции, открывающую В. Путину путь к пожизненному президентству[964]). Проблема с выборами, обостряющаяся в России с каждым электоральным циклом, обусловлена именно этим: даже самая малозначительная смена персоналий во власти рассматривается «элитами» как катастрофа «государства», и поэтому свободные выборы de facto воспринимаются как антигосударственная деятельность, как своего рода попытка заговора или переворота[965]. С другой стороны, в таком «государстве» не может быть иной власти, кроме олицетворяемой «государевыми людьми», — и это является приговором правовому порядку как таковому, ведь суд в современных обществах действительно является властью (можно даже не напоминать, что, например, решение Верховного Суда США по делу Brown v. Board of Education of Topeca, а не 14-я поправка к Конституции, установило равноправие граждан вне зависимости от цвета кожи[966]). В российском случае независимость суда невозможна просто потому, что «власть не может быть неправа»[967], — иначе, как полагают приватизировавшие ее политики, пошатнется вся конструкция государственности, что «по определению» недопустимо и вредно.
Современная российская имперскость — и это подтверждается присутствующими в сознании как элит, так и народа фобиями — имперскость «обороняющаяся»; она стремится не утверждать новые нормы (что входило в планы многих строителей империй — от Александра Македонского до Наполеона), а сохранять предшествующие в возможно более примитивном виде. И здесь мы переходим ко второй части параграфа — к оценке мифа как важнейшего инструмента легитимации отечественной имперскости и его места в жизни российского общества.
Главным — и в то же время наиболее сомнительным, если так можно сказать, — является миф об успешности нынешней России. Он представляет собой довольно сложную идеологическую конструкцию, состоящую из нескольких элементов. Успешность, а точнее даже величие, России конца 2010-х гг. обосновывается в первую очередь не объективными показателями экономического развития или влиянием страны в мире, а сравнениями — с прежней Россией времен «смуты» 1990-х; с другими странами, которые, как правило, развиваются еще менее успешно, чем она сама; и даже с некими абстрактными представлениями о ее состоянии. Риторика так называемого вставания с колен проявилась с самого начала путинской эпохи; для демонстрации своих достижений он обращался к сравнению с 1990-ми гг. в президентских кампаниях 2004, 2012 и даже 2018 г., несмотря на то, что со временем число россиян, отчетливо помнивших события тех лет, уменьшалось, а экономические успехи страны выглядели все менее убедительно. Параллельно изменялся контекст (но не принцип) сравнения страны с другими обществами: если в 2000-е гг. основным объектом была полумифическая Португалия, которую Россия должна была вот-вот догнать экономически, то позже акценты переместились на Украину, по отношению к которой Россия представляла собой образец хозяйственных успехов и политической устойчивости[968]. Наконец, все это дополнялось постоянными «разоблачениями» вражеских утверждений о несостоятельности многих российских достижений, которые со временем становились все более агрессивными и составляли все бóльшую часть официальной пропаганды.
Помимо этой «сюжетной линии», Кремль в течение долгого времени эксплуатировал сюжет о растущем международном признании России и ее военно-политической мощи, который в наибольшей степени соответствовал возрождавшемуся имперскому нарциссизму. Надо отдать должное российским властям — все предпринимавшиеся ими военные авантюры пока заканчивались относительно успешно; по крайней мере их удавалось осуществить без серьезных потерь и искусно «продать» собственному населению. Грузия в 2008 г., Крым в 2014-м, Донбасс в 2014–2015 гг. и Сирия после 2015 г. — все эти авантюры действительно заставали соперников врасплох и создавали впечатление силы России и слабости ее соперников[969]. Несмотря на то, что все эти акты «театрализованного микромилитаризма»[970] не изменяли существенным образом никаких геополитических раскладов, а их результаты часто становились для России обузой, в мире сегодня является чуть ли не общим местом, что Россия представляет собой силу, без которой сложно или даже невозможно решить ни одну серьезную международную проблему[971]. Хотя лично нам такое мнение кажется ошибочным, внешняя политика, несомненно, стала для Кремля «темой № 1» именно потому, что она демонстрировала массу воображаемых успехов в условиях, когда во внутриполитической сфере представить себе таковые было невозможно.
Наконец, миф о величии страны нашел свое концентрированное выражение в поведении элит, которые во все большей степени действуют как окружение монарха, а не демократически избранное правительство. Умножение бюрократии, огромное увеличение ее доходов, произвольно принимаемые финансовые решения, бессмысленная помпезность и многое иное, что характеризует сегодня российскую элиту, также может рассматриваться в контексте болезненного желания убедить саму себя в том, что Россия действительно «встала с колен» и может на равных разговаривать с другими великими державами, не «заморачиваясь» «оставленными в тылу» проблемами.
Между тем в последнее время этот тип имперской мифологии начинает терять свое влияние на массы. Да, 66 % россиян уверены, что их стране угрожают враги (а 23 % полагают, что Россия окружена ими «со всех сторон»)[972], более половины считают реальной агрессию против России с применением ядерного оружия[973], а 36 % при этом убеждены, что российская армия — самая эффективная и боеспособная в мире[974], но нарастающие экономические проблемы порождают все бóльшие сомнения в том, насколько реально нынешнее «величие» страны и ее способность успешно противостоять существующим вызовам. В 2020 г. в одной из самых мощных в военном отношении держав мира минимальная зарплата составляет в эквиваленте $6,7 в день (12 130 рублей/месяц), а минимальная пенсия — $5,1 в день(9311 рублей/месяц)[975], — в то время как руководители госкомпаний в 2016–2017 гг. официально зарабатывали по $40–50 тыс. ежедневно[976], а у «простых полковников» силовых структур изымались суммы в $160–190 млн наличными[977]. Чем дольше экономика страны не развивается, тем меньше величие идентифицируется населением с противостоянием остальному миру и непомерными богатствами элиты и тем более необходимой становится альтернативная мифология, которая могла бы верифицироваться в куда меньшей мере.