Ева нахмурилась:
– И что вы собираетесь предпринять?
– Найти его и остановить до того, как он убьет еще кого-нибудь.
– Во Множественных мирах?
– Да.
– У вас ничего не выйдет, – решительно покачала головой Ева. – Законы гласят, что, даже если вы его найдете, в игру вступят все варианты. Это означает, что вам никогда не удастся его остановить. Всегда будет мир, где он сможет уйти.
– Возможно, но законы также гласят, что нельзя прыгать между временнóй шкалой. Он нарушает законы. Насколько мы можем судить, он единственный Дилан, додумавшийся до того, как это делать.
– А что, если он остановит вас? Что, если вы не вернетесь назад?
Я обвел взглядом раскинувшийся вокруг город. Мой город. Мой дом.
– Со мной здесь все кончено, Ева. Здесь для меня не осталось ничего. Роско нет. Карли нет. После того как полиция меня схватит, остаток жизни я проведу за решеткой. Для меня не имеет значения, вернусь ли я обратно.
– У вас ничего не получится, – настаивала Ева. – Вы не сможете пересекать границу между различными мирами.
– Ну, если не попробую я, это сделает какой-нибудь другой Дилан, правильно? Вы сказали, что в игру вступают все варианты. Так что это могу быть и я. Вы захватили лекарство?
Ева оглянулась по сторонам, убеждаясь в том, что на набережной, кроме нас, никого нет. Открыв сумочку, она достала ампулу с прозрачной жидкостью и шприц.
– Вот что я использую.
– Как это действует?
– Сделав укол, я с помощью гипнотического внушения направлю вас во Множественные миры. Вы ничего не почувствуете.
– Что вы мне введете?
– Коктейль из галлюциногенов. Я экспериментировала с различными смесями еще со времен учебы в колледже, стремясь найти сочетание, которое делает головной мозг наиболее восприимчивым к альтернативным реальностям. Понимаете, в этом ключ. Все мы с детства убеждены в том, что знаем, что такое реальность, и единственный способ попасть в параллельный мир – это разбить эту уверенность.
– «Люси в небесах с алмазами»[10], – сказал я.
– В каком-то смысле, – натянуто усмехнулась Ева.
– На что это будет похоже?
– В первый раз ощущения могут оказаться очень сильными, – предупредила меня она. – Все то, что вы будете видеть своими глазами, все ваши поступки будут прямиком поступать в глубины вашего сознания. Вы превратитесь в некое подобие Центрального вокзала, где будут пересекаться пути различных версий вас. Я не знаю, что вы увидите, но перегрузка чувственными восприятиями может оказаться слишком сильной. Если такое произойдет, вы знаете кодовое слово, которое поможет вам выбраться.
– «Бесконечность».
– Совершенно верно. Если вы произнесете это слово, оно вырвет вас оттуда, где вы находитесь, и завершит сеанс.
– И вернет меня прямиком сюда? – спросил я.
– Оно вернет вас куда-то. Больше я ничего не знаю. Я всегда полагала, что Дилан, которого я отправляла в пустоту, это тот же самый Дилан, который возвращался ко мне. Но теперь я думаю, что это не так. Насколько я могу судить, через несколько секунд рядом со мной на скамейке окажется какой-нибудь другой Дилан. Я этого не почувствую. А все остальное останется без изменений.
– Мне горько сознавать, что я передам все свои ошибки кому-то другому, – усмехнулся я.
– Не шутите! – Лицо Евы стало строгим. – Дилан, вы ведете себя так, будто хуже для вас ситуация уже не станет. Может стать. Может стать гораздо хуже. И помните, куда бы вы ни отправились, другой Дилан уже там. Это его жизнь, а не ваша.
– То есть?
– То есть вы должны помнить то, что я говорила. Возможно, у вас возникнет соблазн остаться. Возможно, вы захотите убить эту другую версию себя и прибрать к своим рукам его мир.
– Я не убийца! – решительно повторил я.
– Вы уверены?
Я ничего не ответил. Я посмотрел на солнце, поднимающееся над водой. Город пробуждался к жизни. Скоро на набережной появятся люди. Я нетерпеливо засучил рукав.
– Давайте побыстрее покончим с этим!
Набрав из ампулы жидкость, Ева постучала ногтем по шприцу. Придвинувшись ко мне, она взяла меня за запястье и сжала его, нащупывая вену. Найдя ее, она приставила к коже стальную иглу.
– Последняя возможность.
– Колите!
Я почувствовал укол пчелиного жала. Ева нажала на поршень шприца.
Какое-то мгновение окружающий мир оставался тем же самым. Ничего не произошло. Я был Диланом Мораном, я находился на Военно-морской пристани, я сидел на скамейке рядом с доктором Евой Брайер. Я ощутил сомнение, желание ухватиться за этот мир, однако останавливаться было уже слишком поздно. Кровь разнесла препарат по всему моему телу, выплеснувшись волной на песок. Я закрыл глаза, а когда снова их открыл, я уже не был на набережной. Куда бы я ни попал, я переместился очень далеко.
Я услышал хор миллиарда голосов, нашептывающих мне, каждый в отдельности едва слышный, но вместе они были такими громкими, что мне захотелось заткнуть уши руками. Сначала я ничего не видел. Белизна. Мрак. Затем что-то передо мной обрело очертания. Что-то реальное. Что-то знакомое. Я увидел кафе на пустынной улице. Было уже поздно, и за окном виднелись яркие огни. За стойкой сидел в одиночестве мужчина, одинокий житель города. Костюм. Фетровая шляпа. Спиной ко мне. Рядом с ним, но не вместе с ним, сидели еще двое: мужчина и женщина. Мужчина был в костюме, как и тот, первый. Женщина была рыжеволосая, в красном платье.
Этот образ не был реальным.
Это была картина, которую я видел уже тысячи раз.
Я находился в Институте искусств и смотрел на «Полуночников».
Глава 13
– Иногда я смотрю на эту картину часами, – произнес голос рядом со мной. – Не знаю, в чем дело, но она буквально засасывает меня в себя. На самом деле это очень любопытная история. Картины не было бы здесь и в помине, если бы не мой дед. Когда он был еще совсем маленьким, он случайно наткнулся на директора музея и тем самым спас ему жизнь, не дав попасть под колеса машины. В следующем году директор приобрел «Полуночников» у Эдварда Хоппера.
Я оглянулся на мужчину, сказавшего это. У него на лице была рассеянная улыбка, совсем не похожая на мою. Он был в серой тенниске с пуговицами на вороте. Его линялые джинсы порядком обтрепались, окладистая борода серьезно нуждалась в стрижке, а беспорядочно спутанные темные волосы торчали в разные стороны. Я бы скорее умер, чем допустил бы такой внешний вид, и тем не менее это был я.
Я, но не я. Двойник. Близнец.
– Кажется, этот рассказ я уже слышал, – сказал я ему.
Мужчина посмотрел на меня, однако у него на лице не отразилось никакой реакции, словно он не нашел ничего странного, столкнувшись с полным своим подобием. А может быть, он просто ничего не заметил.
– О, вот как? Вы знакомы с Эдгаром? Ну, он частенько сюда приходит. Эту историю он готов рассказать первому встречному.
– Ну а вы? – спросил я. – Вы сами тоже часто сюда приходите?
– Я? Теперь уже нет. Пару лет назад я переехал из Чикаго. Народу слишком много, зима слишком долгая. Я пытался уговорить Эдгара уехать вместе со мной, но этот старый упрямец ни за что не хотел покидать город. Я сейчас на песке на Кокосовых островах. Постоянной работы нет, перебиваюсь чем получится, но все дело в волнах.
– Серфинг?
– Да, черт побери!
– Ну, можно жить и так, – в ужасе пробормотал я.
– Ну да. Это лучшее, что я знавал в жизни. – Мужчина протянул мне руку: – Дилан Моран. Уроженец Чикаго, ставший прожигателем жизни на пляже.
– Меня тоже зовут Дилан, – ответил я.
– Мир тесен.
– Очень тесен.
Я обвел взглядом музей. Все детали в точности соответствовали тому, что было запечатлено в моей памяти, все картины выглядели такими же живыми и красочными, как оригиналы, все окна в крыше и все доски паркета «елочкой» под ногами нисколько не изменились. Мне казалось невозможным, что мое сознание способно в одно мгновение воссоздать полную копию музея, однако факт был налицо. Но только где все остальные мои копии?
Мы с Диланом-серфером были здесь вдвоем.
– Я ищу одного человека, – сказал я.
– О, да?
– Я тут подумал, может быть, вы его видели. Коротко подстриженные темные волосы, двухдневная щетина, злобная усмешка. Ходит в поношенной старой черной кожаной куртке, покрытой пятнами.
Улыбка второго Дилана погасла.
– Дружище, вам лучше его не искать. Это плохой человек.
– Да? И что с ним не так?
– Ходят слухи. Этот чувак приносит несчастье. Куда бы вы ни направлялись, постарайтесь, чтобы он не последовал за вами туда.
– Спасибо за совет.
Я услышал за спиной шаги. Обернувшись, я увидел, как в галерею вошел еще один Дилан Моран. У этого голова была обрита наголо, он был в черной водолазке, с круглыми очками в серебристой оправе на лице. Все в нем было аккуратным и четким. Он не спеша прошел мимо нас к соседней картине, сюрреалистическому полотну Питера Блюма[11] «Скала». Центральное место в этой картине занимает сфера с неровными краями, похожая на расколотую розовую жеоду[12], вокруг которой суетились рабочие с кирками. Одинокая коленопреклоненная женщина протягивала к сфере руки, словно поклоняясь ей. Бритый наголо Дилан остановился перед картиной, живописно скрестив руки на груди. Время от времени он подавался вперед, изучая какую-нибудь отдельную деталь.
– Это картина рабочего человека, – сказал я, присоединяясь к нему.
Он с серьезным выражением оглядел меня, но, подобно Дилану-серферу, никак не показал, что увидел во мне своего близнеца.
– Да, мой отец частенько повторял, что эта картина подчеркивает благородство человека труда.
– Не помню, чтобы мой отец когда-либо ходил в музей.
– Вот как? Мой отец работал здесь до ухода на пенсию. Он был специалистом по истории искусства. На самом деле вся наша семья в каком-то смысле связана с этим музеем. Именно благодаря отцу моего отца мы имеем в коллекции «Полуночников».