– Ну так…
– Ясно.
– Но я хочу…
– Хочет он! Значит, слушай. Я тут отвечаю за привоз материалов. Можешь попахать под моих руководством. Главный приедет вечером, я буду перед ним отчитываться, скажу про тебя, если понравишься. Будешь возить песок, таскать кирпичи – ну, что потребуется, в общем. Оплата небольшая, говорю сразу. Ну да куда нам больше!.. Так что, хочешь?
– Хочу.
– Тогда вот эту кучу песка, – он указал на ту, которой прежде занимался сам, – нужно перетащить во-он туда. Пойдем, покажу.
…Так я начал жить, согласно представлениям нормального человека. Этот нормальный человек живет внутри меня и сживает со свету, стоит мне уклониться от правильного пути. А я, как ты понимаешь, не только сошел с него, но и давненько потерял из виду. Пора бы ему умереть внутри меня, этому нормальному, да все никак. Говорят, надежда умирает последней. Думаю, нет. Последним умирает чувство правильности внутри: когда убьет и надежду, и нас самих. Опять на фальшивый поэтизм потянуло!
Но это я сейчас тебе говорю. А тогда правильность торжествовала. Я увлекся трудом как чем-то позабытым и вернувшимся из прошлого, а в то же время свежим. Будто накидывать-раскидывать лопатой песок и возить его на тачке – это еще одна нехоженая тропа моего духовного пути. Новинка забавляла, хотя я ожидал большего. Сам, наверное, знаешь, что видит человек обычно то, что собирался увидеть. Выискиваешь необычайности – будешь удивляться, а как вспомнишь, что работать – оно как работать и есть, сразу тело устает, страдает от жары и монотонности. И говоришь себе: думал, труд облагородит, а он оказался обыкновенным трудом. Никаких откровений, проза. Остается слушать брань мужиков, от которой я уже отвык, но несколько дней – и просолился.
Уставал. Ну что тут еще сказать? Что я тебе могу рассказать про труд? Твои руки, спина опытнее меня в этом деле… Да работали мы просто: вот как люди работают, так и мы. Понимаешь?
Это было и новое, и обыденно-старое. Особенного единства с людьми я не почувствовал, но мы свыклись, сшутились. Меня не презирали за мое прошлое, потому что тут никому нет ни до кого дела. Свобода! И не давили как младшего: труд уравнивает всех. Я рассказывал о приключениях, и под эту повесть работа спорилась. И я все не мог перестать удивляться, что каждый день встречаю одни и те же лица. После стольких дней странствий.
Вернувшись к нормальности, я попытался оценить свои противоестественные мечты. Вот тут люди тоже жаждут, но другого. Искренни ли они в выборе цели? Никак не могу поверить, что мечтать можно так скучно! Это не в укор, это самому себе упрек: почему тебе-то не нужно? Ну почему ты не вписался в их понятную жизнь и какая тебе в этом награда? Вот если серьезно, зачем? Выделился, доволен собой, и чё? А дальше просто шило, от которого ты весь издергался, да дай Бог, чтобы не загноилась рана! И finita. Живи с этим, даже не сумев объяснить себе, ради чего. Единственное справедливое оправдание, пожалуй, в том, что ты отдал этому пути целую жизнь. Вот его стоимость, сам ее назначил. Не станет же человек всем сердцем стремиться к пустотным миражам? Если и будет, то благие метаморфозы на пути к ускользающему образу останутся настоящими. Дело же не в точке B на карте, да? Дело в пути и в том, что ты творишь во время странствия.
Я не долго продержался на работе: я полюбил. Хоть убей (да, плохая шутка, учитывая, где мы) не помню, как мы с ней познакомились. Она жила в том же городе, но родом была из дальних краев. Из каких-то чудных языческих мест, где женщины и мужчины равны. Ее воля была гораздо крепче моей. Впрочем, это не первая женщина, которая меня сильнее. Просто именно в ней эту черту мне хочется выделить как определяющую. Молодая, хоть и старше. Приветливо-светлая. Умная. Я был очарован, а она пригласила быть ее гостем.
Дом принадлежал ей одной. Она сказала, что в их культуре это нормально. Верить на слово мне не хотелось, но проверить не было никакой возможности. На вопрос, что она делает в этом городе, она не ответила. Заметила лишь, что нехорошо лезть в дела едва знакомого человека, а знакомого и подавно, если только не хочешь оказать помощь. А помогать мне ей было не в чем.
Она предложила ночлег и угощение и пригласила, если останусь в городе, жить у нее. Я спросил об оплате, она ответила, что денег у нее достаточно, а вот общения не хватает. Что ей нужен собеседник, ну, и если до того дойдет…
Я был оскорблен. Но что-то внутри подсказало: посмотри на все еще раз. Я посмотрел и с сожалением заметил, что моей единственной женщиной была ненавистная и давно забытая недоженушка. За чистоту бороться уже не приходилось, а вот освободиться от страха ущербности… Я принял приглашение. Не подумай, не ради комфорта, даже не ради утех: мне нужно было восполнить белые пятна моего образования, отпустить негатив прошлого, впустить в жизнь новое, выйти за собственные рамки. Будь у меня на сердце в тот момент хоть капля корысти, я бы тут же убрался подальше – из гордости, навязчивой и неподкупной. Но сердце было чисто.
Через несколько дней я бросил работу. Вручил ей все свои деньги. Она повертела их в руках и вернула, мол, сам заслужил, сам и трать. В итоге их украли; потом расскажу почему.
Чудное дело, мы с ней почти не разговаривали. Она вообще предпочитала молчать. Каждый вечер разжигала костер на заднем дворе, мы сидели и смотрели на огонь. Ума не приложу, откуда только у нее столько древесины. И все на ветер без капельки смысла.
– Игра стоит свеч, – сказала она мне.
Я не понял. Причем тут пустое транжирство?
– Понимаешь, мне хватает денег, чтобы доставать дерево и жечь его.
– У тебя что, лишние?
– Да нет. Но именно на костер хватает.
– Можно же на что-то другое тратить. Что-то… полезное!
– Говорит мне бедняк, привыкший выпрашивать милостыню, – засмеялась она. – А мне казалось, ты как никто иной понимаешь, какая это все фикция.
– Что – фикция?
– Деньги.
Но я не понимал.
– Знаешь, я как-то спросила себя, будь у меня бесконечное количество этих монеток, что бы я делала… И знаешь что? Я бы жгла костер каждый вечер, когда загораются звезды!
– Бесконечно много… Ну, если бесконечно, то может быть, может. Но их не бесконечно же у тебя?
– Нет. Но я могу позволить себе исполнить свою мечту, понимаешь? Это же так красиво!
– А ты не боишься, что все однажды закончится?
– Оно все равно закончится. Это известно и совершенно достоверно. Неизвестно лишь, что закончится раньше: мои деньги или я сама? Не знаю, кстати, что хуже… или лучше. Нет, лучше, определенно, лучше!
– А если тебя ограбят? Завтра же?
– Пока не ограбили. Да гори оно все огнем, – ответила она и бросила еще одно полешко.
Она экзальтированно смотрела на пламя, наслаждаясь и пытаясь с его помощью что-то потушить, а оно не утихало. Боль – да, она бежала от боли. Похожая на огонь: неприкаянная, горячая, расточающая само себя в атмосферу – я не мог понять. И она объяснила; это было единственное, что она действительно мне объяснила
– Мы не свободны. Мы навязаны сами себе. Это темница каждого: привычки и свойства души, мысли, чувства, реакции, желания, мечты, вера. Мы выбираем лишь то, что делать, но не выбираем, кем быть. По-настоящему не выбираем, потому что то, что совершает выбор, само по себе не является предметом выбора. Я хочу завоевать себя, научиться стирать часть личности и переписывать заново. Мой учитель сказал, что сперва нужно себя познать: идти внутрь и пристально смотреть, чтобы ничего не упустить. А для этого дать себе волю и позволить случиться всему, что вырвется наружу. «Ты проснешься в аду, – сказал мне он. – И этим адом ты будешь». И нужно идти дальше, как бы ни было мерзко и ничтожно, принять тьму, когда не останется путеводных нитей и надежд. Тогда, может быть, внутри себя обнаружишь свет. Вот я и делаю, что хочу. Пью вино и жгу костры: ничего больше не хочется. Бессмысленно, да, на твой взгляд?
– Не знаю. Кажется, смысл какой-то есть, но сложный.
– Стрёмный, – подсказала она и засмеялась.
Тьма? Я не видел тьмы в ней. Она была странной, но доброй. Или тьму она творила лишь сама над собой? Часть меня что-то уловила, но все остальное завидовало ее беззаботности и легкомыслию. Правда, я понимал, что свобода – это внешнее. Цепи были внутри.
– И сколько еще ты будешь жить так? – спросил я.
– Пока не надоест. Пока не захочу изменений. Ну, или пока боги не впрягут меня в историю, из которой я не смогу выбраться, так что придется вступать в игру по чужим правилам.
– Думаешь, Он покарает тебя?
– Это не мое дело. Не муравью пить вино, не пальме возводить города и не человеку судить душу, свою ли, чужую ли. Общество не может существовать без судов, пусть работают, это понятно. Кто уверен в себе, пусть толкует, предопределяет, клеймит. Без меня, пожалуйста. Я ничего плохого никому не сделала, только букашек перебила кучу, которые вечно в дом заползают да меня хотят укусить. Ну, насекомых – в прямом смысле. Что ты смеешься, мне вот стыдно, что я их убиваю: и они живые. Но по-иному не могу. Другие, наверное, тоже не могут не убивать и не калечить друг друга… Свою совесть я стараюсь сохранить чистой. Почему же я не могу сидеть на краю света, пить вино и смотреть на костер? Разве нет права у бессмертной души просто убежать и отдохнуть, сколько ей вздумается?
– Ты тратишь плоды чужих трудов, – задумался я. – И должна платить за это.
– Я не просилась быть рожденной за земле, – добавила она и вытерла рукой слезу. – И о-очень надеюсь, что смерть однажды поправит это несчастное недоразумение. Я бы и сама… взяла судьбу в свои руки, если бы не боялась переродиться и начать все заново. Нет уж, дудки! Детство с его кошмарами осталось позади, и нужно идти вперед, чтобы не оказаться в начале и не повторять уже вымученное.
– Кто ты?
– Шалопайка-алкоголичка, очевидно же.
– Но ведь это не правда, да? Так просто люди думают о тебе?