Она позвала переночевать у нее. Вид у меня, наверное, был жалкий: я снова расклеился от человеческой теплоты. Закидай меня тогда камнями – я был бы кремень. Но несколько добрых слов разбили вдрызг. После всего. Мое любимое все! Никчемный, я был ей так благодарен…
– Как бы я хотел тебе помочь, женщина, – повторил я ей в энный раз. – Хоть чем-то.
Она удивленно рассмеялась:
– В мелочах я не нуждаюсь, а в существенном никак. Говорю тебе, ни ты мне, ни я тебе друг другу не поможем. Разве ты не знал? Нельзя спасти человека от судьбы, которую он сам благословил.
– Да нет, можно же отговорить там… от глупостей.
– Ну хорошо. Не делай глупостей. Ты. Живи правильно. Предваряя твой вопрос: так, чтобы ты и люди, которых ты встречаешь на пути, были радостны. Это ведь очень просто, когда нет катаклизмов. Возьми жизнь в свои руки и сотвори нечто достойное из нее. Чтобы тебе самому понравилось.
– Все правильно, и я хотел. Только что же со мной случилось? Погнался за журавлем в небе.
– Так не гонись больше.
– Не хочу. И не буду. Я хочу дослушать до заключительного аккорда пьеску, чтобы ни в чем не сомневаться.
– Я тоже. Свою. И это свободный выбор. Мы обреченные люди, потому что сами обрекли себя.
– Но ведь если точно знаешь, что дело дрянь, можно же…
– Ты откажешься?
– От чего?
– Ну куда ты там идешь?
– Я хотел стать пророком, Марьям, – честно признался я. – Но сегодня узнал, что все тщетно. И теперь не знаю, куда мне.
– А мне казалось, ты мечтал идти путем, который укажет Господь.
– Все верно – путем пророка.
– Эй! Так путем пророка или путем, который выберет Он?
– А разница? Нет у меня никакого пути, ясно? Плыву, как облако под натиском ветра, из ниоткуда в никуда. Только мотает без толку.
– Хочешь совет? Попробуй не злиться на Бога за то, что Он не обращает внимания на твои придирки. Бесполезно навязывать Ему свое мнение. Он-то стерпит до бесконечности, а вот ты так и будешь бичевать сам себя. Желаешь слышать – слушай, а не нравится…
– Я тебя не понимаю!
– Все ты понял.
– НЕТ!
Марьям подошла и посмотрела мне в глаза.
– Путь – он на то и путь, – сказала она. – Поесть хочешь?
Утром, не очень рано, кстати, я вдруг проснулся и понял, что время уходить. Она, кажется, так и не ложилась. Мы попрощались.
– Эй! – окликнула, когда я уже отошел от дома.
Я обернулся.
– Да будет благословен твой путь!
– И твой…
– Попробуй быть счастливым.
Я пошел дальше. Но уже издалека вновь услышал шум и обернулся. В дверь к Марьям ломилась какая-то женщина, и все кричала:
– Он… он…
А что он? Я так и не расслышал, ветер растрепал слова. Я лишь увидел, как добрая женщина открыла дверь и закричала от счастья. Радуйся, Марьям! А меня мое сердце повело прочь из Иерусалима. Немедленно – приказало оно. И я ушел.
22. В моей тишине (белая глава)
Там,
За белой стеной
Никто не придет,
Там будет темно.
Вельвет. Тишина
23. Эфемерное
Но мало того, он еще должен был прожить эти безобразные годы, узнать отвращение, узнать бессмысленность постылой, загубленной жизни, испить эту чашу до конца, до горького отчаяния, до того мгновения, когда сластолюбец Сиддхартха и ростовщик Сиддхартха тоже умрут. И они умерли. От глубокого сна пробудился новый Сиддхартха.
Г. Гессе. Сиддхартха
Моя жизнь приобрела устроенность. Безусловно, кости в руках судьбы стали выпадать в мою пользу. Мне просто везло. Вопреки прежним сомнениям я ушел в Пустыню и вновь был свободен. Боль и страхи испарились. Мне открылись красота, покой и воля. Осталась лишь одна язва на сердце – записка, которая давным давно пропала. Я так и не передал заветные слова. Но сказал себе: либо возвращайся на торговую площадь и проведи там хоть целую вечность, но исполни свою клятву, либо прекрати думать об этом днями напролет. И я уже вскакивал, чтобы идти туда. Но, понимаешь, я признал, что обошел много людей. Очень много! Я действительно постарался в тот день. Не все можно сотворить, не всегда желания исполнимы. И нет смысла искать черную кошку в темной комнате, когда ее там нет. Казнить себя за отсутствие кошки тоже нецелесообразно. Я заставил себя поверить в это и успокоился.
Тогда я вкусил свободы. Открыл, что мир вокруг до необыкновенности прекрасен. Что под тем же самым солнцем, под которым я плавился и горел, бывает тень и прохлада. Что можно не задыхаться и останавливать штормы в груди, если глубоко дышать. Что в мире еще есть все то, что мы так любим.
Да, Иерусалим разрушен. Восстановят. Умерли люди… я помню их. Но встречаю тех, кто никогда не слышал об их страданиях – людей без шрамов. Горести ушли в прошлое, и те, кто не испил из этой чаши, раздольно жили или умирали от своего. Буря в одной части пустыни незаметна для другой. Было сложно смотреть на людей непричастных. Легче уйти вместе со своей трагедией и остаться верным ей. Но ночь прошла, взошло солнце, и я ощутил, что согрет им. Предатель погибших, но не самоубийца… Таков закон судьбы. Я все еще хотел жить, а жизнь без радости ни блага, ни любви в мир не прибавит. Тогда я разрешил себе замечать свет.
Мне на ум являлся образ моей единственной. Показалось даже, что это был не просто ее образ, это была она – сквозь пространство. Как-то ночью я сидел под звездами и прошептал ей в их лице:
– Чего ты хочешь?
И мои губы прошептали мне:
– Освободиться от последних цепей.
Ее цепью был я, очевидно. Не удивительно, если это была она. Всегда же жаждала быть ничем не связанной. Даже наша невидимая нить стала, наверное, лишней обязанностью. Раз уж мы слышали друг друга, я поведал ей о садовниках. Она разочарованно смолчала. Тогда я закрыл глаза, посидел так, осмотрел внутренним взглядом свою душу и нащупал заветную нить. И бросил свой конец в небытие. Связь исчезла. Я пожелал своей любимой доброго пути.
Пустота разбередила мою память. Тогда и начал вспоминать рисунки из сна и лица из яви. Сцены, картинки возникли разом, будто всегда были доступны, и больше меня не тревожили. Я знал, что они теперь всегда пребудут со мной и я обращусь к ним, когда придет время.
И вновь покой. Нужно было занять себя хоть чем-то, ради хоть какого-то движения. Я спросил себя, чего хочу. Не так уж многого. Жечь костры в память о ней, подумал я. И загадал Ему, чтобы мне удавалось каждый вечер сидеть и смотреть на пламя. Мозги зашевелились и сформулировали запрос: как мне это сделать? Нужно пламя и дерево. Древесина встречается под ногами, но лучше собрать в кучку. Для пламени нужна закрытая посудина, животный жир, тряпица и подпалить все это разочек. Жир выгорает, добавлять нужно.
Утром я зашел в ближайшую деревню. Там хорошо принимали странников и любили их слушать. Когда узнали про то, что я бывал недавно в Иерусалиме, спросили, не слыхал ли я о Мессии.
– Нет, я не слышал, – был честный ответ.
– Там, говорят, весь город развалился, когда его казнили!
– Было несколько землетрясений, – подтвердил я, – но больше я ничего не знаю.
– Расскажи, как оно было…
И я рассказал. Об ужасах, погибших людях. Когда говоришь, боль возвращается, но пускай. Не жалко. Почему бы не отдать людям то, что они хотят, если оно у тебя есть и тебе это почти ничего не стоит?
Мои слушатели были в изумлении. Чтобы привнести света, я рассказал о садовниках. Он выслушали с благодарностью. И ты не поверишь, один из них припомнил эту историю. Кто-то из их семьи путешествовал с торговым караваном и, совершенно точно, знал одного из посланников! Он скоро должен вернуться домой, мне стоит с ним переговорить.
Они были благодарны за рассказ. И спросили, чем одарить меня.
– Самую простую посудину, что не горит, да жира, чтоб поджечь.
Оно тут же возникло передо мной. Я оторвал кусок ткани на фитиль и спросил, где могу найти огонь. Показали. Теперь у меня была маленькая свеча. И я понес ее, закрывая от ветра, в Пустыню – к каким-нибудь ненужным деревяшкам. А еще был день. И кто-то незнакомый окликнул:
– Э! Человека ищешь? – спросил он с доброй насмешкой.
– Только если себя, – ответил я, подумав, и улыбнулся.
Древесина нашлась. Под ногами валялось, много – сколько нужно. Я зажег костер, и уселся, и смотрел на него. Хорошее глубокое чувство.
Утром, когда я проснулся, костер потух, лампадка осталась гореть. Я поднес к ней пальцы, и она согрела мне сердце. Горючего оставалось не так уж много. Пойти бы в деревню. Нехорошо, быть может, опять просить у людей-работяг… Захотят – откажут, прогонят. Я так решил.
А когда пришел, меня ждали. Знали, что далеко не уйду, пока не дождусь возвращения караванщика. Были рады. Мы условились так: мне давали немного еды и вина (излишков я не принимал), наполняли лампадку, а приходил к ним рассказывать. Ни о каких проповедях, как прежде, я и сам ни разу не заикнулся. Я рассказывал истории, которые слышал или которые происходили со мной – простые и о жизни. Никакого ВЕЛИКОГО СЛУЖЕНИЯ. Так, бытовое сосуществование с другими. По утрам я еще помогал в работе – кому чем. По мелочи. Не задумываясь особенно, но было приятно. Иногда весь день в поте лица… Ну и гордился бы я моим нынешним положением прежде! А теперь все само собой разумеется, и том нет ни триумфа, ни награды. Отрада на медленном огне. А по вечерам я уходил в одиночество и жег костры. Пару раз мальчишки напрашивались со мной, но сидение без дела тяжело давалось им, а в пламени, кроме новизны, они ничегошеньки не видели. Я, если честно, тоже ничего особенно в нем не наблюдал. Никакого смысла, просто хорошо, просто нравится. Глазу ли, душе ли – не знаю. Забава легкая да тщета.
Тут пришел караванщик. Его путь тоже пролегал через Иерусалим и, в отличие от меня, ему было что рассказать про того самого Иешуа. Не слышал о нем, правильно я запомнил его имя? Не моя это история, раз уж не пересеклись пути, то и не нужно. Я так чувствовал. Все внимание деревни переключилось на новоприбывшего. А мне настала пора отправляться в путь.