Мы с ним переговорили про послание. Историей записки он был растроган. Оказалось, что даже слышал о моих похождениях на площади. В тот день он ходил на казнь того пророка, так что я не мог его найти. Но потом ему рассказали – между делом, среди прочих новостей. Он как раз снаряжал в Иерусалиме посланников туда, по маршруту к садовнику.
– Жаль, что мы тогда не пересеклись и ты не передал записку.
– Я потерял ее, – признался я.
– Бывает. А я подделал, – признался он.
– Да, я тоже думал об этом, когда боялся, что не найду. Вот только, правильно ли это?
– Не знаю. Но я бы не хотел, чтобы человек знал, что та самая потеряна. Мы можем поселить в его сердце лишнее огорчение. Я не смог. Может, я и не прав. Я лишь хотел… подарить человеку свет. И мы отправили послание!
Неправильно поступили – понял я, но виду не подал. И тем самым соврал ему так же, как он соврал садовнику. А так ли это важно? Если весть придет…
Уходя, я боролся с собой. Расслабился, разнежился – как тут опять бросаться в омут с головой? Я что-то такое обещал себе. Нет, Богу обещал… Главное ноги заставить идти, переместиться в пространстве. Это правильно, я знаю. И я шел до изнеможения. Мучал себя, чтобы отвязаться от мира, который обрел.
Почему я это сделал, спросишь ты. Я научился различать тончайшие знаки свыше и избрал следовать своей, а не какой-либо иной Судьбе. Мне указали путь, и я пошел.
24. Искренность
Жить тайно.
Юн Фоссе
Искренность – как жаль, что нет такой заповеди. Она бы не помешала. И это единственное, чем я мог бы оправдаться на Страшном Суде. Если бы я предстал пред Богом и Он призвал меня к ответу за все, что я сделал или не сделал, помыслил или неосознанно ощутил, я бы встал перед Ним на колени, будь они у меня, разодрал бы грудную клетку, раскинул бы руки, распахнул бы сердце – до самых потаенных уголков, до ядра моего существа – и предъявил Ему себя всего, до последней капли. У меня нет ничего, кроме того, кем я был. Нет ничего, кроме меня самого. Я бы поднес Ему все – без надежды, с одной лишь мольбой, чтобы Он прочел простую человеческую жизнь с вниманием от первого знака до последней точки. Вот что говорило мое тело на скале перед падением. Оно просило: смотри, Смотри, СМОТРИ, Господь! Я искал Тебя, я шел по пути, который угадывал не логикой, а чутьем. Делай со мной, что хочешь. Я предъявляю себя целиком и единомоментно, без повествовательных мыслеформ и оправдательных изворотов. Вот единственная молитва, на которую я теперь способен.
Хотел бы я знать, что Он подумает обо мне в ту минуту. На самом деле, наверное, ничего особенного. Это для меня так много – выложиться от корки до корки, а для Него выслушать, верно, пустяк. Но если бы я только мог быть уверен, что Он Видел меня, что я отпечатался в наблюдаемых Им картинах…
Почему-то мне кажется, что Он простит мне все за все. Нет, даже не так. Я чувствую любовь к Нему. А может ли Он прогнать душу, которая любит Его? Узнаю, обязательно узнаю это! Хотя, если по правде, там, внутри, где показывается ветер, иногда приходит теплота: такое теплое облачко, которое обволакивает и заботливо отогревает душу от отчаянных мыслей. И это не я, это кто-то другой. Кажется? Может быть. Но если я останусь быть и встречу Его, мне будет очень интересно выяснить, ценит ли Он… искренность – я хочу назвать это искренностью. Искренностью перед Богом.
С человеком она невозможна. Только не на земле. Мы просто не можем: одно сознание плотно изолированно от другого. И это, я думаю, наша главная беда. Способность буквально видеть глазами другого, в особенности взаимно, разрешила бы множество проблем. Изменила бы все. Только не путай с чтением мыслей, это такое же жалкое подобие, как передача внутреннего посредством слов. Дело совсем в другом. Я имею в виду Видеть. И видеть все
Помнишь, я заявил вначале, что буду с тобой искренним? Я придумал замену: моя искренность несравнима с Той, но это хоть что-то, знаешь. И она совсем не то же самое, что говорить правду. Можно лгать и быть искренним, можно сообщать правду без капли искренности. Ведь правда не в фактах, а во взгляде на них. В том специфическом смысле, который целое внушает своей части. Любой из нас – система, состоящая из одних систем и вписанная в другие. И все это еще меняется во времени. Так что в одном факте легко сталкиваются противоречащие смыслы из разных структур. Потому я не хочу высказывать ничего определенного о себе. Любую свою мысль, будь то откровение, бесплодная ошибка или роковой перегиб, я сам готов опровергнуть. Все до единой «правды», клянусь! Стоит лишь взглянуть на все из другой системы, и смыслы, которыми ты начиняешь событие, изменятся.
Правда, оценки вторичны, первично существование. За галиматьей взглядов есть же еще факты – само происходящее, реальность, жизнь. И я сам – такой же факт, как и все остальное. А лучшее, что можно сделать с фактом – представить его как можно более полно, правда ведь? У меня нет ничего большего, потому что я не верю в суждения. Точнее, верю одновременно в несколько противоречащих друг другу. Как тут скажешь правду? Которую из?
Я хотел бы просто выдавать факты, да не получится так. Пусть грань между утверждением и отрицанием тонка, без утверждений не бывает ни человеческой жизни, ни хорошей истории. Так что мне пришлось выбирать для своего рассказа правды. Знаешь, что я сделал? Я выбрал те точки зрения, из которых сам себя видел при проживании жизни. Я как бы посадил тебя в собственное кресло, чтобы угол обзора был тот же. Вот такую искренность я изобрел! Думаю, после этого ты способен меня понять. А может быть, и вычленить мою структуру: я бы очень хотел предъявить себя как конструкцию, разоблачая механизмы функционирования и тем самым обнажая суть. Пускай о чем-то я забыл, а где-то сознательно наврал. Всего все равно не скажешь. Но если ты уловил сущность, то по принципу подобия частей целому легко восстановишь недостающее. Только так ты сможешь увидеть то, что вижу я. А может, ты узнал во мне себя? Хотя бы в чем-то? (Целиком нам не совпасть, конечно.) Тогда моя невозможная мечта о способности Видеть, на малую долю претворилась бы в жизнь.
Зачем? Затем что ты, я вижу, все еще продолжаешь слушать. Никто же не заставляет, я надеюсь. Поверь, я ни за что не держал бы твое внимание, если бы ты попросил меня замолчать. Таково мое правило: я говорю с тем, кто согласился слушать и не дал знака прекратить. А зачем это мне? Хочется. И еще с каждой мыслью становится все спокойнее и спокойнее. Я охватываю вновь свой путь взглядом, из моей новой точки. Жизнь выглядит такой логичной, когда пересказываешь ее, да? И далеко не такой сутолочной, чем когда проживаешь.
Пусть упрощения не избежать, мне все равно хочется как можно полнее предстать перед твоим сознанием. Как там, широк человек, да? Я бы не стал сужать. Вот такой я – во всем этом, и гораздо-гораздо больше. До конца все равно не исчерпаешь человека – ни одного! И это того стоит, я думаю.
Согласись, Господь был прав, что не дал мне настоящего голоса перед людьми. Такие, как я, не способны передавать знания. Я лишь расковыриваю незнание, фиксирую пульсацию жизни. Да, я делюсь с тобой моими выводами – верь в них, если хочешь! Они являлись моей истиной когда-то. Но сам не могу поверить в них сполна. Чтобы учить, нужно во что-то верить. Чтобы поверить, необходимо прекратить поиск. Моя жизнь – пущенная вперед стрела, она не может зависнуть в точке пространства и приобрести устойчивость. Мне претит мысль о том, чтобы стать окаменелостью, живым памятником самому себе и достигнутым в прошлом откровениям. Это мой приговор, наверное: вчера я был гением, а сегодня вновь убеждаюсь в собственном недомыслии. Вчера я построил ладную цитадель, сегодня вновь тянет пуститься в странствие – туда, где ветер растрачивает по песчинкам холмы, едва они устроятся. Вчера я мог стать учителем, сегодня я несмышленый младенец. Такие, как я, не бывают властителями, особенно властителями дум. Я бродяжник – и, в первую очередь, по собственной душе. Такому нет покоя, нет спасения, финала – я обречен. Права была «базарная баба». Права Марьям. Или, может, я ошибаюсь, и завтра же пойму всю бессовестную несостоятельность моих сегодняшних мыслей? А если завтра я заведу хозяйство и восславлю посевы?.. В конце концов, путь – это всего лишь путь.
Я богат тем, что иногда чувствую близость Бога. Ни разу в жизни не видел Его, не слышал прямых откровений, но чувствую. Это нельзя объяснить или доказать, даже описать-то по-человечески я не в силах, но поверь мне, именно благодаря этому я могу назвать себя счастливым человеком. Для меня Бог – такая же реальность, как для тебя солнце. Я молюсь о том, чтобы всегда ощущать Его, даже когда перестаю верить. Мне приходилось доказывать Ему, что Его не существует! Потом, правда, абсурдность происходящего становилась для меня очевидной и я прекращал. Можно в чем угодно убедить себя, но когда ты ощущаешь, то не можешь отказаться от того, чтобы чувствовать. Тогда просто знаешь в глубине, в самом центре, в самой-самой сути себя: там твое знание-ощущение абсолютно. Сложно принять его, сложно согласиться с ним, но даже когда не принимаешь, все равно живешь с этим днями напролет. Вот уверенность в настоящем, которую мне не дано никому подарить – разве что выразить ее для тех, кто благословлен и проклят точно так же, как я. А про будущее: знаешь, лишь была дорога… Все остальное не так уж важно для меня, если подумать. Не будет ее – не будет будущего. Тогда я скажу СПАСИБО за прошлое, ведь я счастливый человек. А потом я безропотно перестану быть.
Я посвятил Богу жизнь – Он даровал мне мой путь. Предмет дарения с обеих сторон был одним и тем же. Больше мне нечего было Ему дать, но большее взять от Него я тоже был неспособен. В этом есть какой-то высший смысл. Таково наше общее дело, не нужное больше никому, кроме нас двоих. Тайное, сошедшее с исторической магистрали, неприметное для других творение, которое сгорит до пустоты и освободит место новым – таким же, как я. Мои мечты не были исполнены, но реальность оказалась осмысленнее. Надежды порождал страх, теперь я перестал бояться. Конечно, случись сейчас землетрясение или что-то другое, и мне будет очень-очень страшно. Но во мне больше нет боязни тупика, ненужности и недооцененности. Кто это сказал: «Жить тайно»? Вот что со мной приключилось. Я не закрепил за собой наследие и память. Мой путь не оставит следов на песке, он не был похож на благополучный, но мы вместе его сотворили и, кажется, вместе его прожили. Вдвоем! Жить тайно!.. И я, кстати, простил себя – за