все. А в особенности – за свою никудышность. И сразу вздохнул глубоко и свободно. И почувствовал, что сильно-сильно люблю людей!
25. По ту сторону
Так пускай наступает холодным рассветом на нас новый день.
Слот. Круги на воде
И был вечер, и была ночь, и было утро. И был путь.
Я знаю, что Тебе нужно не то же самое, что нужно нам. Тебе нужно все, что есть, и так, как оно есть. Ни больше, ни меньше. Все, что есть, до последнего шевеления в траве или волоса на голове. Это все – Твое наследие. И все подвержено изменениям, все умирает. В масштабах великих времен почти ничто из нашего не сохраняет свое существование. Сегодня забыт я, через сто лет забыт мой бог, через сто тысяч лет – весь мой мир, все государства, поступки, языки и мысли. Наше наследие возможно лишь в масштабах наших времен. Я понял Тебя.
Но жизнь человека протекает соразмерно ему. Я еще раз подумал о том, что останется после меня, и говорю Тебе (так и знал, что и вчерашнее откровение отвергну), что мне нужно мое место в жизни, нужна определенность. Прежде я жаждал того же, но не было необходимости. И жизнь в режиме свободного полета обладала особой сладостью, для которой страх – острая приправа и лекарство от безвкусности. А теперь все. Я молю Тебя всем своим существом, Господь, по-настоящему молю, яви Себя и вытащи меня, иначе зыбучий песок поглотит меня раз и навсегда. Больше нет сил бороться. Все – это мой исход. И я готов умереть. Это не отчаяние, не простая усталость, не чертово сомнение, не преходящая слабость – это просто конец. Все проходит, и я прошел. Прими мою душу в Свои руки, или… или… или….
Права была моя «базарная баба». Прав был раввин. Да-да. Мне и самому хотелось стать частью общества. Хорошим человеком. Сам про себя же никогда не скажешь, какой ты. Себя познать можно лишь в глазах другого. Нет этих глаз. Марьям да Йеошуа… вот единственные, в чьем отражении я видел себя достойным хоть какого-то блага. Но я понял и знал это всегда: они меня жалели. Сострадание далеко от обстоятельной оценки. А кто еще был отзывчив ко мне, кроме людей с необычайно добрым сердцем? Безумцы, отшельники – такие же, как я, кто пытается и никак не может оправдаться. О, еще пара доверчивых, кому я пустил пыль в глаза. Которых я обманул тем же образом, каким обманывался сам. И вот она – правда. Прямо передо мной. Вы были правы, мои «взрослые». Я слышал от вас то, что всегда знал сам: что бесполезен, оторван от людей – по моей собственной правде. Нет цели, отдушины, радости, успокоения. Мне нечем оправдаться. За спиной холодная пустота, которая не защитит. И, главное, оказалось, что мне больше всего хотелось быть с людьми. ЛЮБВИ. Так сильно хотелось и до того не хватало тепла, что я бежал от него со всех ног. В надежде ли, что догонит? Да, догонит и обратит в свою веру. Что по ту сторону Пустыни ждет протянутая мне рука. Ждет убежденность в глазах другого, что весь я имел смысл. Что я был прав в самом главном. Что я вошел в ад и вышел из него победителем. Тысячи шагов ради светлого финала… У моей истории не будет же счастливого конца, да, Боже? Ты ответь, это ведь даже не Ты сотворил. Это был я. Это мечта из моей головы. Просто я решил, что если пойти наперекор всему, если играть в шашки вместо поддавков, если повиснуть вниз головой, мир перевернется. Мир оценит твою смелость и защитит танцующего на краю обрыва дурака. Как в легендах о лучших среди нас. И ведь внутри меня все понимало с самого начала. Оно шептало мне, что я должен делать, а я заглушал.
Мы все на самом деле знаем, что это за мир и кто мы сами. Только отбрось слова, теории и несбыточные совершенства! Твои мышцы, твои звериные чувства знают пошлую истину. Мы всего-то-навсего не хотим в нее верить. И я тоже не хочу верить в эту истину. И клянусь Тебе, даже если Тебя никогда не существовало, я никогда не буду верить в нее! Я выбираю умереть прежде, чем умрет моя надежда.
Добровольцем ступил в ад – придется идти до конца. Дорога разрушается под ногами идущего, едва он продвинется вперед. Мне остался предельный круг. Пришло время отдаться в руки последнему судье. Знаешь, куда я пошел? К себе домой. К родне, соседям. Раввину. Вот кому должен принадлежать смертельный удар. Когда я понял это, все наконец стало просто и ясно.
И я пошел. По дороге встретил кочующий народец. Они едва понимали по-нашенски, однако кое с кем из них мне удалось обменяться новостями. Это были жители укрывшейся в одиноком оазисе деревеньки. Боги покарали их за падение нравственной чистоты, и вода покинула песок под ними. Все высохло, жизнь стала невозможной. Теперь они с женщинами, детьми и стариками ищут себе новое место или смерти. Эти чужаки были добры ко мне. Меня пригласили поесть с ними и переждать жару в тени их повозок, я согласился.
Внимание чем-то привлекла женщина с грудным ребенком.
– Мальчик? – спросил я, чтобы начать разговор.
– Девочка, – ответила она и, к моему удивлению, показала свое дитя.
Взгляд малышки меня разбил. Я узнал ее… Не может быть такого, но ощущение, что это моя давняя единственная, было чертовски стойким! Два каких-то мгновения… Она глянула на меня и отвернулась к маме. Я привалился к повозке и закрыл глаза.
Если это действительно ты, дорогая, ты с треском провалилась. Так хотела свободы, сбежать отсюда в «свой родной» мир, отбросив все. Вот ради чего ты предала нашу связь. Но ты не ушла. Всего лишь сменила тело и содержание головы. И все сначала… Новая жизнь, как ты и боялась. Жесточайшее поражение! Смешно. Ты не обижайся, я имею право судить – я ровно так же повержен.
Так ты существуешь? И как, все своим чередом? У меня да. И я помню тебя. Бросаю на ветер тебе послание. Однажды начнешь искать что-то неясное – может, выудишь из вечности мое письмецо. Если понадоблюсь – ищи, а вдруг часть меня засквозит в темноте? А не будет меня совсем, желаю тебе обмануться и поверить, что нашелся. Не сомневайся, что я слышу. Не сомневайся, что самое лучшее, во что ты веришь – земное или Высшее – оно рядом, на расстоянии вытянутой руки или чуть дальше. Совсем чуть-чуть! Надежда сама себя стоит, это правда.
Я покинул этих людей. С наступлением темноты пришел к оставленным ими укреплениям. Прямо-таки небольшая цитадель – хотелось воскликнуть. Она горела. Видимо, на солнце нагрелся навоз и пошло… Я сел на песок и стал смотреть на пламя.
И пришло оно – отчаяние, которое нечем крыть. Неразбавленное, в чистом виде, один на один с тобой. Между мной и им всегда было так много лишнего. В хрустальном отчаянии есть что-то прекрасное. Ясность, которую больше не хочется туманить да приукрашивать. Безукоризненно-насыщенную тоску я медленно тянул из кубка, пока не допил до последней капли. А по ту сторону чаши отчаяние подошло к концу.
Я так и сидел у истлевающей цитадели, оставленный отчаянием после нашего короткого свидания. А огонь, обугливающий одни лишь мертвые камни, остался по-прежнему чарующе-прекрасным.
Я лег спиной на песок и обнаружил, что после всего звездное небо осталось на месте. И до-
-олго смотрел на него, любовался.
А утром я проснулся и пошел дальше. Через несколько дней пути под вечерним солнцем я начал узнавать пески и удивился. Просчитался с направлением: передо мной был город Иерусалим. Что ж, если такова судьба, пускай.
На входе в город, у самых врат, я увидел его – того самого римского префекта, который отпустил меня однажды. И он с первого взгляда узнал меня. В его глазах я прочел: «Ну какой черт тебя сюда потащил?» И я понял, что теперь он убьет меня.
И ты знаешь, мне показалось, что, если бы я прожил еще жизни, мы бы с ним вновь встретились, и он стал бы моим палачом. Будто каждый раз он смотрит на меня и должен умертвить. Может, мы связаны? И едва ли это он выбрал меня. Кто знает, быть может, жертва присматривает себе палача, делая его орудием в руках собственной судьбы, своего личного вымысла? Быть может, это он обречен?
Я испытал такую… беспредельную жалость… к нему…
В темнице
Мир создан по таким, как ты, кто ничего не имеет, но свободен. О.А. Клинг. Последнее утро Бабра
– Вот и все.
– Да!.. Хм…
– …Вспомнилось, один человек сказал: «Этот мир создан для таких, как ты – кто ничего не имеет, но свободен».
– Может. Только у меня больше нет ни времени жить, ни плодов моей жизни, ни, собственно, свободы.
– Но ты свободен, ведь так?
– Не знаю. Не знаю! Не знаю… Да. Теперь свободен, как никогда прежде.
– Красиво! Счастливая вышла история. Но вот мне все равно страшно.
– Мне нет. Благодарю тебя за это.
– Ты, видимо, закончил свою речь.
– Расскажешь о себе?
– Не хочу.
– Признаться, я не хочу слушать.
– Вот мы и пришли к консенсусу! Че будешь делать остаток ночи?
– Что буду делать? Спать.
– Да ладно тебе… Ты че, серьезно что ль?! Эй, как думаешь, может, нас еще отпустят? Или мое лицо…
– Не в этом дело. Нет. Совершенно точно – нет. Тебя еще может быть. Помолись… Ах, да, ты же не веруешь… А мне так хорошо, так спокойно, понимаешь? Не может быть так спокойно, когда впереди жизнь…
И тот, который был уже совсем далек от отчаяния, лег и уснул.
Утром к ним подошли стражники и зарезали ножами прямо в яме, без публичных судов и лишних глаз. Просто и быстро.
Никто не спрашивал осужденных об их жизни. Они же не сочли нужным что-либо рассказывать.