Он отвернулся от окна, но снова повернулся, когда они проезжали мимо знаков скоростной магистрали Кросс-Бронкс. Когда Кэй сказала, что они едут в гости к Хеннингсам, он впервые больше чем за месяц набрал номер мамы и услышал всё то же сообщение «Ваш звонок не может быть осуществлен». Но он собрал с собой лишнюю одежду.
Грузовик с чипсами сдвинулся с места. «Наконец-то», – сказал Питер. Деминь смотрел, как позади пропадают коричневые здания, выдохнул на стекло маленький кружок и стер влагу пальцем.
Перед серым многоквартирным зданием на Восточной 21-й улице звуки и краски вернулись. Кряхтенье спускающегося со склона автобуса. Саундтреки проезжающих машин. Хаус; старый трек с виляющими клавишными и словами о том, что пора оторваться от стены; песня на испанском с блестящими рожками и жирнющим басом тубы. Небо быстро заполнили яркие смазанные пастельные пятна. Здесь было жарче, чем в Риджборо, и Деминь медленно крутился по часовой стрелке, пораженный звенящими нотами ближайшего фургончика с мороженым, нерешительными и жалобными, напомнившими о радужных шербетных пуш-попсах, которые он ел с Майклом, – сладкой жидкости, от которой синели языки. Он так и слышал, как заходился от смеха Майкл, отрывистую фучжоускую речь мамы и Вивиан.
В него врезалась женщина, погруженная в телефон, и Деминь потер плечо. «Прошу прощения», – сказал мужчина, едва-едва их обойдя. Кэй попятилась.
Из входных дверей здания выкатился белый мужчина с зычным голосом и залысинами. Они с Питером шлепали друг друга по спинам так, будто пытались выбить еду, застрявшую в горле. Деминь никогда не видел Питера с другом, и ему зрелище понравилось.
– А это, стало быть, Дэниэл, – мужчина поцеловал Кэй в щечку и протянул Деминю руку. – Джим Хеннингс.
– Мы с мистером Хеннингсом вместе учились, – сказал Питер. – Соседи с первого курса.
– Уж мы-то с твоим отцом только и делали, что учились, – подмигнул Джим.
Швейцар придержал стеклянные двери вестибюля. Деминь вошел за Кэй в лифт, пока Питер и Джим поехали парковать машину.
– Двадцатый этаж, – сказал швейцар.
Деминь нажал на кнопку. Лифт прошел свой путь наверх и наконец открылся, пропуская их в большое, залитое солнцем помещение, где пахло свежим кофе. На столе теснились пустые винные бутылки, а между стенами был натянут баннер с буквами в блестках: «С днем попадания!»
Он осмотрел комнату. Единственным выходом, который он видел, был лифт, и он пищал, когда открывался. Придется дождаться, пока все не уснут.
В комнату заскочила девочка возраста Деминя – с волосами ниже плеч, с выглядывающими из-под ровной кудрявой челки глазами.
– Мама сейчас подойдет.
– Энджел, как ты подросла, – сказала Кэй и обняла девочку.
– Я Энджел Хеннингс, – сказала девочка Деминю. Она была первым человеком из Китая, которого он увидел за год.
– Представься Энджел, – сказала Кэй.
– Дэниэл, – сказал Деминь.
В комнату мягко прошлепала женщина в футболке и джинсах.
– Кэ-эй, – у нее были темные волнистые локоны, в которые вплетались жесткие белые волосинки, а голос казался закругленным и бархатным. Она напомнила Деминю корову из рекламы молока.
– Элейн, так рада тебя видеть, – обняла ее Кэй. – А это Дэниэл.
Элейн обвила Деминя руками. От ее волос пахло яблочным шампунем.
– Дэниэл, зови меня Элейн. В каком ты классе? В шестом, как Энджел?
– В седьмом, – сказал Деминь.
– В седьмом классе?
– Переходит в седьмой осенью, – ответила Кэй. – Средняя школа Риджборо.
Элейн выпустила его из объятий и пригляделась, отстранившись.
– Уже в средней школе?
Во рту у Деминя пересохло. В сентябре они с Роландом должны были попасть в один класс, но теперь он сомневался, что когда-нибудь пойдет в школу.
Динькнул лифт. Деминь услышал Джима:
– Английский у него, кажется, ничего такой.
– Как у обычного нью-йо-о-оркца, – сказал Питер, протянув по-нью-йоркски.
– Питер! – Энджел бросилась к нему с объятьями.
– Кто будет кофе? Я после вчерашнего на ногах не стою. Мамочке срочно нужна доза кофеина. – Элейн ушла на кухню, разговаривая на ходу. – Энджел всегда так рада своему Дню попадания. Ну и мы, конечно, с таким-то количеством вина. Жалко, что вы не успели.
– Знаю, знаю, мы очень хотели, – сказала Кэй. – Вчера мы бы не доехали – в выходные такие пробки. Но мы можем устроить День попадания для Дэниэла, и вы приедете к нам.
– Ой, обязательно устройте, – сказала Элейн, – просто обязательно.
– Ой, устроим, – сказала Кэй, разговаривая, как Элейн.
Деминь бросил взгляд на Энджел, но она скакала с ноги на ногу и смотрела на свою растяжку «С Днем попадания».
– Где я буду сегодня спать? – спросил он. Здесь был диван, от которого ближе всего до лифта.
– А, потом решим, – сказала Элейн. – Или устал? Хочешь прилечь? – он покачал головой.
– Элейн, – Энджел дернула мать за футболку. – Можно покажу Дэниэлу мою комнату?
Ее комната была куда меньше, чем у него, со светло-розовыми стенами, кроватью с розовым постельным бельем и изголовьем в виде сердечка, с разбросанной по незастеленным простыням одеждой и усеивавшими пол игрушками, плюшевыми животными в четыре ряда. Деминь проложил через футболки и носки путь до середины комнаты.
Энджел показала маленький розовый айпод с белыми наушниками.
– Хочешь послушать?
Они взяли по наушнику и сели на полу. В правое ухо Деминю вплыла музыка – тихие электронные ударные и скрипящий, обработанный женский вокал.
Энджел качала в такт подбородком.
– Когда твой день рождения?
– Восьмого ноября.
– А у меня нет настоящего дня рождения, потому что меня удочерили, но мы решили, что пусть будет пятнадцатое марта. А когда твой День попадания?
– Что такое День попадания?
– Не знаешь? Он есть у всех приемышей. Это как день рождения, но не день рождения. Это день, когда ты поселился у своей семьи навсегда.
«Попадание» звучало совсем не так весело, как «день рождения», как будто он кому-то попался или во что-то влип.
– Я еще не усыновлен. Я патронатный.
– Что это?
– Это как усыновленный, но более временно. – Деминь посмотрел на Энджел. Ее кожа была светло-коричневая, нос – широкий и приплюснутый. У нее не хватало одного зуба, который острый. – Тебе нравится Хендрикс?
– Кто?
– Джими Хендрикс. У него есть песня с названием, как твое имя. – Деминь отключил наушники и заменил ее айпод на свой дискман. Промотал до «Энджел» и завел. В ушах стали переливаться гитара и цимбалы, и он подпевал. «Завтра я буду с тобой». Потом он испугался, что Энджел подумает, будто он поет ей, будто она ему нравится. Нажал на «стоп».
– Нравится?
– Ничего так.
– Всего лишь, типа, величайший гитарист в истории вселенной.
Она открыла коробку, где лежала пожелтевшая пластиковая буква U.
– Хочешь посмотреть на мою капу? Приходится надевать на ночь, чтобы зубы были ровными. А то мне больно. У меня слишком много зубов. Один пришлось вырвать. – Он боялся, что она сунет пластиковую U в рот или – что еще более ужасно – заставит примерить его, но она закрыла коробочку и бросила на пол, где та приземлилась на плюшевого попугая.
Деминю хотелось рассказать Роланду, как он болтал с девчонкой, выставить все круче, чем было. Он записал телефон Роланда на бумажке; позже он позвонит и всё объяснит. То же самое придется сделать с Питером и Кэй.
– Когда тебя усыновят, спроси у своих родителей про День попадания, – сказала Энджел. – Тогда получишь кучу подарков. Подруга Лили мне подарила диск, а другая подруга Лили – футболку. У меня три подруги по имени Лили и еще одна по имени Джейд. Мы все из Китая.
Деминь поднялся. Из окна было видно крыши зданий пониже, женщину, поливающую цветы, загорающую парочку.
– Там север, – сказала Энджел. – Где Эмпайр-Стейт-Билдинг. Видишь, высокая?
– Я знаю, что такое Эмпайр-Стейт-Билдинг. И Бронкс тоже на севере. – Он не видел отсюда Бронкс, но подтверждение направления от Энджел помогло сориентироваться. У него был план.
– Бронкс далеко.
– Я там раньше жил.
– С Питером и Кэй?
– До того, как попал к ним.
– Я думала, ты родился в Китае, как я.
– Я родился на Манхэттене. Я отсюда.
Брови у Энджел сидели слишком близко – редкие, темные и подвижные. Деминь нашарил в памяти пропавшие мандаринские слова и рискнул:
– Когда ты приезжала, то думала, что это навсегда?
– Я не знаю китайский, – сморщилась она.
– А, – сказал он, раздавленный.
Кэй настаивала, чтобы он держал ее за руку. Это его работа – вести ее по городу, следить, чтобы с ней ничего не случилось. Их обогнала старушка с палочкой, и Деминь попытался ускорить Кэй. Питер плелся позади. «Давай, пап», – позвал он.
Деминь шел вперед, в кислую вонь от мусорных мешков на обочине, и, когда отвернулся, наступил в размазанную собачью какашку. Поскреб кроссовкой по тротуару. На угле улицы блондин с хвостом на затылке не мешал своему псу писать прямо на тротуар.
Они шли на обед в Чайна-таун, проходя мимо китайцев, чьи глаза поднимались от его лица к руке Кэй и к лицам Кэй с Питером, от лица Энджел – к лицам Джима и Элейн. Энджел не понимала по-китайски.
– Кэй, вот тут самые лучшие пирожки, – она показала на незнакомую Деминю витрину. Они явно были не очень далеко от Рутгерс-стрит.
– Тут раньше был киоск с бабл-ти, – сказал он.
– А здесь я занимаюсь танцем льва, – сказала Энджел. – Моего сифу зовут Стив, а наша труппа называется «Цветы Лотоса».
– Они нечто, – сказала Элейн. – Танец льва и танец с веерами – столько всяких танцев, все не упомнишь. Детям та-ак полезно воссоединяться со своей культурой. Благодаря этому они не забывают, что значит быть китайцами.
– Да, это та-ак важно, – сказала Кэй.
– Еще не поздно записать Деминя в лагерь, – сказала Элейн. – Это на последней неделе августа. Ему очень понравится. Там самые разные культурные активности для детей.