ые работают за гроши, но уже не мигрируют в Фучжоу массово, а едут работать на новые фабрики в Шеньчжень. Ён был из тех начальников, которые любят жаловаться на свою жизнь. Это были не настоящие жалобы, а замаскированная похвальба; дела в «Ёнтекс» шли отлично – хотя ему и было о чем волноваться.
Женские разговоры на этих приемах были еще хуже, потому что от меня ожидалось участие. Ха! Какая частная школа лучше? Какие гувернантки самые дешевые, но честные? По рукам ходил каталог с идеями для косметического ремонта: фотографии одного распотрошенного кухонного шкафчика за другим, снятые в привлекательных позах, как модели купальников. Фотографии пустых кастрюль на искрящихся конфорках и улыбающихся матерей, отцов и детей – все черноволосые и темноглазые, с невероятно бледной кожей и длинными ногами (и где в Фучжоу сыщешь такие экземпляры?). Я листала страницы и вспоминала диван в нашей квартире в Бронксе, те вечера, когда на ужин было более чем достаточно хот-догов и лапши быстрого приготовления. Или тот вечер, когда я бросила всё, что знала, ради нового города, в возбуждении и страхе от своего поступка.
Ён был на втором пиве, Чжао и Фу – на третьем.
– Мы сделали на экспорте шесть миллионов долларов за фискальный год, – говорил Чжао. – В прошлом году мы доставили рождественские заказы рано. Стоимость производства для «Уолмарта» составляла всего лишь четверть от розничной цены.
Ён повернулся ко мне.
– Моя жена долго работала в Нью-Йорке. Теперь она преподает английский, занимается переводами для «Ёнтекса».
Фу взглянул на меня. Я изобразила учительский голос.
– Я видела американские заводы, и им не сравниться с «Ёнтексом».
– А какие в Нью-Йорке дома? – спросил Фу.
– Высокие. Красивые. Величественные.
Луцзин опустила глаза в тарелку и почесала ногу.
– А погода?
– Летом жарко и солнечно, зимой – снег.
– Фучжоу мог бы быть перворазрядным городом, но поддался дурным тенденциям, – сказал Фу. – Слишком много чужаков.
– Дешевая рабочая сила, – сказала Луцзин.
– Двенадцать человек на одну комнату, друг у друга на головах, – сказал Чжао. – Когда так живешь, ничего удивительного, что к тебе относятся не лучше, чем к крысам.
Я ненавидела эти гадости, но терпела. Ён попросил меня прийти, чтобы произвести хорошее впечатление на закупщика «Уолмарта». Однажды, когда я возразила клиенту насчет сычуаньских рабочих, Ён не смог заключить сделку. Несколько недель он нервничал, что из-за потенциального банкротства «Ёнтекса» лишится квартиры, никогда не переедет в Цзяньбинь, как хотел. «Не понимаю, почему ты не переживаешь», – сказал он, и я уже хотела ответить, что он перегибает палку, что ничего плохого не случится, а потом увидела, что он боится по-настоящему, услышала дрожь в голосе. Самый худший страх Ёна – что в нем распознают фальшивку, что он совершит фатальную ошибку, которая приведет к падению статуса. Этот город полон таких людей. Здесь легко зарабатывают и легко разоряются. Но Ён никогда не жил без денег и потому не мог себе представить, что это вообще возможно.
Я достала из сумочки телефон. Уведомление на экране о новом сообщении с незнакомого номера; я не слышала звонка. Попросила прощения и вышла в фойе ресторана, набрала код и включила голосовую почту. «Алло? – сказал мужской голос. Медленная, нерешительная фучжоуская речь со странным, неузнаваемым акцентом. – Это сообщение для Полли Гуо».
Сперва я думала, что это звонит клиент с жалобой на «Ворлд Топ» или рабочие Ёна насчет очередного изменения в бесконечных обновлениях кухни.
«Это твой сын, Деминь».
Сердце часто забилось. Я прослушала сообщение. Твой голос был глубоким, взрослым, но что-то в нем узнавалось, несмотря на паршивый китайский: «Я хорошо. Нью-Йорк там, где я живу. Леон твой номер дал. Леона нашел я, Майкл нашел меня. Ты хорошо? Я хочу с тобой говорить».
Ты оставил телефонный номер и сказал, что я могу звонить в любое время. Я закусила пальцы. Руки прострелила боль. В порядке ли ты? Как ты меня нашел? Я много лет не общалась с Леоном. Когда на меня посмотрела хостес, я вынула пальцы изо рта и попыталась улыбнуться. «Звонок по работе», – сказала я.
Как долго я хотела тебя найти. Леон говорил, что тебя усыновили американцы, что о тебе заботятся, настаивал, что ты в добрых руках, и я старалась ему поверить, потому что единственным способом продолжать жить было вести себя так, будто тебя нет, будто нам лучше оставаться порознь, как сейчас. Но если бы у меня был выбор – а его не было, – я бы никогда тебя не отдала, никогда! Я снова проиграла сообщение, сохранила номер. Если не обращать внимания на акцент и дерьмовую грамматику, казалось, что с тобой все хорошо – что ты здоров и счастлив.
Когда я вернулась, большие тарелки с едой уже показались гротескными, сибаритскими. Чжао и Фу подняли кружки. «За успех», – сказал Ён. Я повторила тост, но моя рука дрожала.
– Фу впечатлило, что ты жила в Нью-Йорке, – сказал Ён, когда поднимался на минивэне по холму.
Я проверила телефон – новых звонков не было.
– Надеюсь, вы закроете сделку.
– Я тоже на это надеюсь.
Мы заехали в подземный гараж, поднялись на лифте на двенадцатый этаж. Кафель – такой приятный и прохладный влажным летом – обжег ноги холодом. Я подняла температуру на термостате. Холод казался кусачим коричневым одеялом, пронизывал до костей. Я достала из коробки на кухне пластиковую бутылку с водой и пыталась игнорировать пыль от каменной кладки и строительную пленку на всех поверхностях. Зашевелилась память – кухня в Бронксе. «Мама?» – сказал ты с трусами на голове: тебе было шесть или семь и ты хохотал, когда шел ко мне, выставив руки, как чудище. Ты-ты-ты – я цеплялась за образ, но он ускользал. Как быстро воспоминания выходили из-под контроля: от твоей руки – к губам Леона, к маникюрному салону, к Стар-Хиллу, к Ардсливилю.
Я смыла макияж. Мы переоделись в пижамы и сели на диван, прислонившись друг к другу, и посмотрели серию корейской исторической драмы о Средневековье. Ён играл с моими волосами; я поглаживала его руки. Это было мое любимое время дня, когда мы дома вместе, не переживаем из-за того, как выглядим и что говорим.
В Нью-Йорке было утро. Похож ли ты еще на меня? Какого ты роста? Мы играли в прятки в коммуналке на Рутгерс-стрит: ты прятался, а я ходила и спрашивала соседок: «Вы не видели Деминя? Где же он?» – пока ты не начинал хихикать, а я говорила: «Кажется, я что-то слышу!» Потом ты – пухлый, обвиняющий, мой – вылезал из укрытия, показывал на меня и кричал: «Ты меня потеряла!»
Твоя приемная семья наверняка живет рядом с центральным парком в каком-нибудь охренительном кирпичном доме с золотой табличкой и швейцаром в ливрее.
Когда серия кончилась на том, что героиня и ее любовник скрылись от королевской армии, мы с Ёном легли. У нас был большой твердый матрас. Плотные мягкие простыни. «Долгий день», – сказал он, пододвигаясь ко мне под бок. Как только он уснет, я выйду на балкон и позвоню тебе.
– Да, как хорошо наконец отдохнуть.
В квартире было почти тихо, только гул холодильника и другие загадочные шумы, поддерживающие постоянный комфорт квартиры, сохраняющие покой и стабильность в жизни. Я смотрела на наши высокие потолки и чистые стены, на которых развесила репродукции картин – абстрактные фигуры ярких синих и зеленых цветов. Я любила дом, который мы создали вместе, и то, как мы оставляли друг для друга тайные послания (этим утром я нашла в сумочке такое: «Сегодня на ужин картошка»), наши шутки, например про форму головы Чжао. Я любила наш паркет, большие окна, выходящие на город. В ясный день можно было даже разглядеть клинышек океана. Как только я впервые увидела с балкона Ёна воду, я поняла, что буду жить здесь.
Какое было облегчение, что я его нашла, что мне было к кому возвращаться домой, поддаваться ежедневным заботам: планировать уроки в «Ворлд Топ Инглиш» и придумывать, куда пойти на ужин, занимать себя хлопотами, разговорами и делами, пока не оставалось места для мыслей о тебе. Вот что возможно в этом городе. Женщина может приехать из ниоткуда и стать новым человеком. Женщину можно прихорошить, как букет искусственных цветов, поправить так и этак, оглядеть на расстоянии, снова поправить.
Теперь это уже стало слишком большой ложью, чтобы признаваться Ёну, что у меня есть двадцатиоднолетний сын, о котором я почему-то никогда не говорила раньше. Нельзя опустить из истории жизни собственного ребенка, будто это какой-то пустяк. Ён не одобрял, что Луцзин и Чао отправили дочь в интернат, а в сравнении с этим то, что сделала я, было непростительно. Мне не хотелось об этом думать, не хотелось вспоминать. Если бы я позвонила тебе и если бы Ён узнал, что я врала о ребенке, он бы разозлился, а потом бросил бы меня, и мне пришлось бы перестать быть собой.
Я устала. Взяла таблетку из флакончика. Без нее мне бы снились коричневые одеяла и собаки и то, как ты машешь из поезда метро, отъезжающего со станции в ту же секунду, когда я выхожу на платформу. Но благодаря таблетке я нырну ниже, быстрее, к безопасности – и каждое утро я просыпалась без снов, а часы между тем, как я ложилась, и тем, как слышала будильник – настойчивый писк с берега, под звуки которого я пыталась всплыть на поверхность, – казались глубокой бездной; от одиннадцати вечера до шести тридцати утра проходило всего несколько секунд.
Ён охватил меня руками и ногами. Мы лежали вместе, как и каждый вечер уже на протяжении семи лет. Я положила голову ему на грудь. Вы бы с Майклом смеялись, а мы бы с Вивиан разговаривали за столом.
– Знаю, это какой-то ужас, но скоро всё кончится, – сказал он.
– О чем ты?
– О кухне. – Его глаза оживились. – Я поговорил с подрядчиком насчет шкафчиков. Их закажут специально для нас.
– Ладно. Чудесно. Спасибо.
Он поцеловал меня.
– Спокойной ночи.
Я натянула маску для сна. Ён мог заснуть среди бела дня, но я настояла на тяжелых шторах в спальне. Иногда его способность крепко спать казалась личным оскорблением.