– У моего парня ба ва длинный и тощий, – объявила Сюань. Мы сидели на койках перед сном. – А у моего городского – короткий, но толстый. – Она провела руками по волосам и расправила их на плечах.
– Короткий и толстый лучше, чем длинный и тощий, – Цин поморщила нос и театрально передернулась. У нее были широко расставлены глаза, а сама она была пышкой. Ее старшая двоюродная сестра жила с четырьмя соседками в квартире рядом с центром Фучжоу, и в одно из воскресений мы втроем отправлялись туда в гости – ехали на автобусах через город. Потом я всё не могла выкинуть из головы эту квартиру – со своим туалетом со смывом, со шкафом, где жилицы хранили одежду и обувь. Мне хотелось, чтобы йи ба приехал в мою собственную квартиру, мне хотелось достать тапочки для гостей из собственного шкафа.
– Мой городской – опытный, – говорила Сюань. – Ему нравится делать это стоя.
– О, – сказала Цин, обнажив кривой резец, который обычно пыталась прятать. – Здорово.
Сюань повернулась ко мне.
– А ты, Пейлан? Тебе какие больше нравятся?
С края верхней койки свисала клетчатая простыня.
– Наверно, длинные и тощие. – Я не занималась сексом с Хайфэном, но подружки этого не знали.
– Тебе надо сравнить. Что, если скажешь, будто нравятся длинные и тощие, а сама никогда не пробовала короткие и толстые? Так никогда и не узнаешь, какие больше нравятся, – Сюань поджала губы из-за такой трагедии.
– Деревенские – скромницы, – сказала Цин, хотя сама приехала из такой маленькой деревни, что в нее даже не проложили дорогу. – Ты не скромничай, сестричка.
– Городского можно найти, если у тебя будет вот такое, – Сюань достала кружевной лифчик из сумки с названием магазина «Лаверс». Чашечки были в виде сердечек, и еще сердечко было нарисовано на трусиках. – Их мне купил мой городской.
Однажды вечером, когда я задержалась на работе, Цин и Сюань пошли ужинать без меня, и я слушала, как остальные соседки обсуждают работу на новых заводах. В спальне было жарко и душно. Я так давно не дышала чистым воздухом с моря.
Я спустилась вниз и подождала, пока освободится телефонная будка. Когда на другом конце провода сменились три человека, мне наконец ответил Хайфэн.
– Пейлан. – Мы не разговаривали уже несколько месяцев. – Ты позвонила.
«Ты позвонила».
– Встретимся на следующей неделе?
Мы пошли в мотель, который посоветовала Сюань. Соврали про наш возраст и подкупили клерка моими деньгами. Первоначальный восторг съежился, когда я почувствовала на себе липкие пальцы Хайфэна, а когда он разделся, увидела, что он еще больше отощал. Но я уже решилась стать взрослой, как Сюань.
В первый раз все кончилось слишком быстро. Мы попробовали опять.
– Я так по тебе скучал. – Хайфэн целовал мои щеки и плечи. – Любимая моя. – Я курила его сигареты, пока он спал, и смотрела в мутное окно на строительные леса очередного возводящегося здания. Ушла пораньше и вернулась в общежитие.
Месячных не было два месяца подряд. Как тебе передать мой ужас? Я стала хуже работать, и бригадир Тунг сказал, что уволит меня, если я не приду в себя. В номере мотеля Хайфэн говорил что-нибудь вроде «когда мы вернемся в деревню» и «когда мы будем жить вместе как муж и жена». Я не спала ночами, так и видела перед собой долгий путь через деревню в прокатном свадебном платье, гадком от пота под мышками прошлой и позапрошлой невест, пока соседи хихикают насчет грядущей брачной ночи. Если бы я сказала Хайфэну, что беременна, он бы вел себя так, будто дело со свадьбой уже решено. И еще ждал бы, что я обрадуюсь или, хуже того, буду благодарна. Я увидела, что годы всей моей жизни расписаны до конца: деревня, 3-я улица, дети и мы с Хайфэном, ненавидящие друг друга до самой смерти.
Зарплата. Я попросила у Цин «Волкмен» и пошла в музыкальный магазин, купила кассету на деньги, которые должна была послать йи ба. Я гуляла и гуляла, и увидела шоссе. Подъехал автобус и раскрыл двери, и я села. Водитель спросил, куда я еду, и, пока двери не закрылись, я выскочила. До этого момента я делала всё, что хотела, без последствий. ЧЕРТ! Я шла по обочине шоссе. Проезжая, гудели грузовики, поднимали тучи пыли. На заводе работали замужние женщины – они приводили с собой на работу детей, которые дремали в стопках джинсов XXXL, ожидавших отправки на американские склады. Но мне хотелось домой, в деревню, чтобы обо мне заботился йи ба.
Конечно, мне было одиноко, но надо было думать головой, прежде чем встречаться с Хайфэном в мотеле. Я знала, что мы рискуем, но не ожидала, что окажусь беременной. Какие шансы? Но я влезла в западню и доказала, что отец прав. Йи ба думал, что во всем, что случается с женщиной, виновата всегда сама женщина. Мне это было противно. Если женщина не замужем, то сама виновата, что такая страшная или независимая; если слишком предана мужу, то сама виновата, что такая размазня или отчаянная; если у мужа девушка на стороне, то это жена виновата, что ему надоела, и жена вместе с любовницей виноваты, что позволили ими воспользоваться. Если бы я всё рассказала йи ба, он бы с соседями был только доволен, что за всей своей дерзостью я всегда была девушкой, которая поступает ровно так, как от нее ожидают.
Когда я вернулась в общежитие, было уже темно и ноги отваливались. Цин на меня злилась – она подумала, что я украла ее «Волкмен». И тогда я сломалась и все рассказала подружкам.
– Есть процедура, – сказала Сюань. – Ничего страшного. Я один раз уже так делала. Поболит, но без работы отлежишься всего денек. Мы сходим с тобой.
– Больница прямо на нашем шоссе, – сказала Цин.
Хайфэн звонил в общежитие и спрашивал меня. Я не перезванивала. Больше мы с ним никогда не разговаривали.
В больнице за столом перед входом в смотровой кабинет сидела женщина в овальных очках. «Документы», – сказала она. Сюань и Цин не смогли отлучиться с работы, и я сказала, что схожу сама. Но я жалела, что они меня послушали, – даже если бы они потеряли деньги за день работы. Я бы ради них на это пошла.
Я дала свои документы, и женщина нахмурилась.
– Больница не может предоставить вам медицинские услуги, потому что вы не прописаны в городе. У вас деревенский хукоу, а значит, вы можете обратиться только в деревенскую больницу. Езжайте к себе в район.
Вернувшись в общежитие, я рухнула на койку и пинала оранжевого мишку Цин. Я не помнила, когда в последний раз была одна, хотя одиночество с каждым днем казалось всё сильнее. Желудок переворачивался от вони стольких потных тел в одной комнатенке. Я стала неповоротливой за столом закройщиц на заводе, уходила в себя, будто на глазах опускались шторки. Я пропускала нитки, случайно прорезала дырки, кучи джинсов скапливались всё больше, выше.
Бригадир Тунг уволил меня. Сюань и Цин не сомневались, что, если я съезжу с документами в деревенскую больницу, там мне не откажут. Я сказала, что вернусь в город на следующей неделе и найду другую работу, и в свое последнее утро на заводе улизнула, чтобы забрать сумку, пока все были в цехе. В пустом общежитии я сунула в карман лифчик с сердечками Сюань, хоть он и был мне слишком мал и мои груди никогда бы не втиснулись в эти сердечки. Я оставила свой блокнот с текстами песен, маленькую коллекцию кассет. У меня не было плеера, чтобы их слушать.
Я поехала на микроавтобусе прямиком в деревенскую больницу и показала документы.
– Я прописана в деревне.
– Ваш жених вас сегодня встретит?
– У меня нет жениха.
– Ваш друг?
– Ну да…
– По документам вам только восемнадцать лет. Разрешение на свадьбу не выдадут, пока вам не исполнится девятнадцать, а вашему другу – двадцать один. А когда вы поженитесь, получить разрешение на рождение ребенка вы можете только в двадцать лет.
– Хорошо. Можно провести процедуру сегодня?
– Только с согласия отца. А без разрешения на беременность вам полагается штраф. Но раз вы младше законного возраста для брака… – Сестра глянула в коридор и поманила к двери. – Пожалуйста, занимайте место в палате. Я вернусь через минутку.
Я ждала, но сестра не возвращалась. Чем больше проходило времени, тем больше я переживала. Я видела, как социальные работники забирали беременных женщин в больницу, и те возвращались домой какими-то маленькими и подавленными, но без детей. Еще я слышала о женатых парах, которых штрафовали за самовольную беременность, заставляли выплачивать деньги в размере среднего провинциального дохода за пять лет. Для незамужней женщины штраф наверняка будет больше, хотя я никогда не слышала, чтобы в Минцзяне кто-нибудь признавался в беременности, не называя имени отца. Если бы я рассказала об этом Хайфэну, это просто значило бы для меня подвенечное платье.
Я слышала, как звонит телефон, шаги и голоса, воду из-под крана. В другом конце коридора пара санитаров катили носилки с задыхающимся человеком. Я выйду в коридор и объявлю, что у меня незаконная беременность. Им необязательно ехать на 3-ю улицу и забирать меня в больницу. Я и так здесь! И все же сестра говорила о штрафах, а меня с йи ба разорил бы даже штраф размером с годовой среднемесячный доход в провинции. Единственный способ избежать штрафа – подать заявление на разрешение брака с Хайфэном, хоть мы еще и несовершеннолетние. Или можно уйти до того, как вернется сестра.
В коридоре было пусто. Я поднялась со стула и побежала в противоположную сторону от той, куда ушла сестра, вниз по лестнице, прочь из больницы, пока не добежала до автобусной остановки. Небо было таким чистым и синим, таким поразительным в своей неподвижности, что хотелось плакать.
Пока я отсутствовала, деревня изменилась. Выросли особняки, построенные на деньги тех, кто забрался дальше Фучжоу – доехал до Нью-Йорка и Лос-Анджелеса: особняки с фестончатыми крышами и фонтанами с гипсовыми статуями золотых рыбок, воротами, похожими на кружевные салфетки из металла, балконами на четырех этажах, окнами шириной с озеро.
– Все уехали в Америку, – сказал йи ба. Я рассказала, что на заводе мне дали отпуск, потому что мы выполнили квоту на сезон. Глаза у него запали глубже, а от штанов пахло рыбой, и сильно. Привыкшая есть в помещении, где разом разговаривает сотня человек, я чувствовала себя странно на наших тихих трапезах.