любви? – так и не возникло.
После концерта он пошел домой один, оставив Роланда в баре с его друзьями. С тех пор как Дэниэл доказал, что умеет играть, Нейт развернулся на сто восемьдесят – больше не забывал его имя, слушал, когда он говорил. Но Дэниэла не тянуло общаться с людьми, которые притворялись друзьями, только когда это выгодно в социальном плане, которые в упор не видели Майкла так же, как два месяца назад – его самого. С ними Дэниэл был подопечным благотворителя Роланда и парнем на заднем плане фотографии Хавьера, но Майкл – Майкл предан ему всегда.
Может, его мать занята, или уехала туда, где не ловят телефоны, или потеряла мобильник, или разбила и теперь покупала новый. Может, у него такой плохой китайский, что она его даже не узнала, – хоть он и назвал свое имя и два раза повторил телефонный номер. Может, его речь испортилась после долгого простоя – и слова, которые казались терпимыми для продавцов овощей и фруктов, на самом деле были тарабарщиной, неязыком, гортанным бредом. А может, она притворилась, что не поняла.
Он должен был знать. Он набрал код страны и номер. Мягкий щелчок и гудки, где-то далеко. Дэниэл мерил шагами гостиную Роланда и ждал, когда включится автоответчик.
Он услышал еще один щелчок.
– Алло? – сказала она. – Деминь?
– Алло? – сказал он на фучжоуском.
– Алло?
– Это я – Деминь.
– Привет, Деминь. Я рада, что ты перезвонил.
От ее голоса перехватило дыхание.
– Привет, мам.
– Это ты. Такой взрослый.
Теперь, когда он с ней разговаривал, он не знал, что сказать.
– У тебя всё хорошо? – спросила она.
– Хорошо. – Заготовленные обвинения застряли где-то в горле. Он опустился на диван, на стопку нестираного белья. Вот он сидит, беседует ни о чем с пропавшей матерью. – Я живу в Нью-Йорке, на Манхэттене, недалеко от места, где жили мы.
– Тебе теперь двадцать один. – Почему она шепчет? – Ты работаешь? Учишься?
– И то и другое. Учусь в университете. Работаю в ресторане. Еще играю на гитаре с другом, в группе.
– Ты всегда любил музыку.
– Как ты, мама? – Каждый раз, когда он произносил это слово, ему становилось страшно. Она передумает; повесит трубку.
Он достал носок, застрявший между подушками дивана, и бросил через комнату. Хотелось спросить, почему она не перезвонила, но не хотелось ее спугнуть.
– Хорошо. Живу в Фучжоу, в квартире рядом с парком Уэст-Лейк. Я замужем. У моего мужа своя текстильная фабрика. Я замдиректора языковой школы.
«Моя жизнь идеальна». Вот что она говорила. Дэниэл перешел на английский:
– С каких пор у тебя настолько хороший английский?
– Я практиковалась, – ответила по-английски она, и акцент у нее был такой сильный, что его это не убедило. Он перешел обратно на фучжоуский. – Откуда у тебя мой номер?
– Я разговаривал с Леоном.
– А.
– Он сказал, что не говорил с тобой семь лет.
– Да, уже давно. Раньше мы поддерживали контакт, но теперь это сложно. Работа, сам понимаешь.
Дэниэл прошел к окну, вернулся на диван.
– Я нашел Леона, потому что встречался с Вивиан. С помощью Майкла. Он нашел мой имейл, хотя это было непросто, потому что я уже не Деминь. Я Дэниэл Уилкинсон.
– Дэниэл Уилкинсон?
– Так меня назвали родители.
Короткая пауза.
– Значит, ты видел Майкла.
– Я был в гостях у него и Вивиан. Он рассказал, что она приходила в суд как опекун и отдала меня приемной семье.
Последовала более долгая пауза.
– Алло? – Надо бросить трубку. Это была ошибка.
– Вот же сука, – сказала его мать, но слова были слишком взвешенными и тихими, без того пыла, что он помнил. – Как она могла?
Он пожалел, что не видит ее лица и того, что ее окружает.
– Мам?
– Да?
– Что ты сейчас видишь?
– Я в квартире, в кабинете. Вижу шторы, стол. Мы на двенадцатом этаже. Если посмотрю в окно, то увижу другие здания. Теперь Фучжоу большой город, как Нью-Йорк. А ты что видишь, Деминь?
– Шкафы. Компьютер, одежда, гитара. Есть окно, но оно выходит на другие окна.
Она спросила, помнит ли он, как они ездили на метро, а он рассказал о случае, когда они встретили своих доппельгангеров. В Риджборо, когда имя Деминь Гуо больше не произносили вслух, он представлял себе другого Деминя и другую маму, которые еще живут в Квинсе. Это служило каким-то утешением, с привкусом светлой печали: хотя бы они остались вместе.
– Мне пора, – вдруг прошептала она. – Я позвоню тебе завтра.
На следующий день она перезвонила – вечером среды по Нью-Йорку, утром четверга – по Фучжоу. Он был на работе, увидел сообщение только потом. «Привет, Деминь, – говорила она. – Я хотела поболтать, но ты, наверно, учишься. Не звони – нам нужно заранее организовать время для разговора. Но завтра я тебе перезвоню».
На весь следующий день он поднял звук на телефоне на максимум, но так и не дождался звонка. После работы он позвонил сам и оставил новое сообщение, спросил, когда они поговорят в следующий раз.
Он вернулся в квартиру, съел энчилады из «Трес Локос» и пытался поработать над песней, решив сегодня никуда не выходить. Он не садился за собственную музыку уже несколько недель. А если он будет недоступен, она обязательно позвонит, – это как брать зонтик, только чтобы отпугнуть дождь. Он долго принимал душ, переоделся в треники, сложил одежду, помыл посуду, плесневеющую в раковине. Наконец заглянул в телефон. Она звонила – оставила сообщение, предлагая пять тридцать утра пятницы, по времени Нью-Йорка. Этой ночью он впервые за неделю спал крепко.
На следующее утро он был готов. Встал раньше обычного, взял чашку кофе и бейгл в закусочной на Шестой авеню, потом сел за стол на кухне и набрал.
Сперва он ошибся номером, и звонок не прошел. В панике он перепроверил цифры, набрал опять.
Она ответила:
– Деминь?
– Тебе удобно говорить?
– Да, мужа как раз нет. Я сейчас на балконе.
Он заранее составил список того, о чем хотел спросить.
– Помнишь тот раз, когда ты столкнула меня с качелей?
– Почему ты вспомнил?
– Просто.
– Я тебя не сталкивала. Ты упал. А я помню, когда просила в школе перевести тебя к другому учителю. Тебя хотели отправить в коррекционный класс.
Это же была Кэй – это она просила, чтобы его взяли в класс выше.
– Этого не помню.
– В школе № 63. Я даже помню директрису. Латиноамериканка, с копной волос. У тебя были трудности, и я не хотела, чтобы ты и дальше учился в том классе. Перевела тебя к Майклу. Он учился в общем классе для успевающих учеников, так что там были дети и из твоего потока.
– Школа № 33, а не № 63. – Дэниэл положил локти на стол и увидел перед собой очертания лица директрисы, воспоминание, как входил к ней в кабинет с матерью, как странно было видеть мать в коридорах школы, с каким облегчением он сидел рядом с Майклом в другом классе. Увидел и другую сцену: его мать кричит на какую-то женщину. В воспоминании сын другой женщины смеялся над его одеждой или незнанием английского и довел до слез – да, теперь он видел четко, Деминь плакал в парке, и мама подбежала к нему, – а когда другая женщина заступилась за своего сына и говорила, что он ничего не сделал, мама устроила ей выволочку на фучжоуском. Защищала его, была на его стороне.
– Черт, – сказал он по-английски. – Расскажи что-нибудь еще, что мне нужно знать.
– Я приехала в Нью-Йорк уже беременная тобой. У меня был долг в пятьдесят тысяч долларов.
– Ты уже была беременна? Кто мой отец?
– Парень из деревни. Мой сосед.
Он подождал, чтобы она сказала больше. Пока она рассказывала, как приехала в Нью-Йорк, он тихо доедал бейгл и допивал кофе. Потом сам рассказал, что рос в городке под названием Риджборо, что его приемных родителей зовут Питер и Кэй и что он пока не учится.
Поднималось солнце. Пока она не положила трубку, он спросил:
– Если ты нашла Леона, почему не пыталась найти меня?
– Я пыталась. – В голосе звучала боль. – Я много лет искала. Леон не знал, куда тебя отдали. Я копила на возвращение в Нью-Йорк. Хоть бы это стоило шестьдесят тысяч долларов, я планировала тебя найти. Хоть бы первым делом меня посадили в тюрьму. Когда я услышала от Леона, что тебя усыновили, я чуть не прыгнула с моста.
Ее слова удалялись в крошечное, задушенное пространство. Разум Дэниэла стал мешаниной из имен и мотивов. Это Леон виноват, что их разлучили, это Вивиан его отдала. Он стоял у кухонной стойки, сметая крошки на пол.
– Но ты же в порядке? – В ее голос вкралась нотка надежды.
Дэниэл вернулся в гостиную. Чтобы принять раскаяние матери, нужно было вспомнить, что с ним стало после ее ухода, вспомнить ночи, когда он просыпался в Риджборо в такой тоске, что даже парализовались легкие. Так проходили месяцы, годы, пока он не научился в совершенстве убеждать себя, что всё это не важно.
– Это не оправдывает твой отъезд, – сказал он. – Ты не представляешь, что со мной случилось. У тебя не получится притворяться, будто ты ни в чем не виновата, будто ты не сделала ничего плохого.
Из спальни вышел Роланд.
– Что такое?
– Ничего. Иди спать.
– Всё в порядке?
– Ага.
– Деминь? – спросила мать. – Ты еще там?
Дэниэл подождал, пока Роланд вернется к себе и закроет дверь.
– Да.
– Ты так много не понимаешь, – сказала она. – Спроси Леона – ты же сказал, что разговаривал с ним, тогда почему не спросил его?
Он молчал. Услышал, как его мать говорит: «Да, я здесь». Это прозвучало громко, весело, и на заднем плане раздался мужской голос.
– Муж дома. Больше не могу говорить. Я перезвоню, – прошептала она.
«Звонок завершен», – сообщил экран.
Дэниэл налил стебе стакан воды и выпил в несколько глотков, потом умылся над раковиной. Когда по шее побежала холодная вода, он осознал, что ее муж не знает о нем, что она делает вид, будто его не существует.