Через три недели ко мне приезжал ты. Благодаря тому что я дольше всех прожила в квартире, соседки не возражали, чтобы ты остался со мной, если я буду платить дополнительно – хотя и не за двоих, ведь ты бы занял мою кровать.
– Мы скоро съедем, в место побольше, – говорила я им, хотя даже не представляла куда.
Я нашла лучший маршрут в школу на Генри-стрит и поменялась сменами на фабрике. Я боялась снова стать мамой – заботиться о шестилетнем мальчике, который ходит и разговаривает, которого я даже не знала. Я помнила, как тяжело нести ответственность за другого человека, как порой чуть ли не задыхалась. А если я уже забыла, как быть с тобой, или испортила тебе детство, сослав в Китай?
На следующий день после нашей встречи Леон позвонил и спросил, свободна ли я. Я сказала, что в следующем месяце в Нью-Йорк приезжает мой сын. Это было необязательно, но я сказала.
– Как его зовут? Сколько лет?
Я рассказала, что тебе исполнилось шесть и что я не видела тебя пять лет.
– Жду не дождусь, когда я его увижу, – сказал Леон.
Январским вечером тебя привез мой двоюродный брат, которого я никогда не видела. Я гладила твои плечи, но ты так и не поднял руки. Твое лицо вытянулось, тело уплотнилось. «Большой мальчик», – сказала я, и ты выставил нижнюю губу. К твоему лицу липла полнота. На тебе была зеленая толстовка с термокартинкой футбольного мяча, которую отдал какой-нибудь сосед или другой ребенок с 3-й улицы. Волосы торчали упрямыми перышками, будто ты с натугой выдавливал их из кожи. Кто стриг эти волосы?
В прошлую субботу мою талию сжимали руки Леона. Его сестра, с которой он жил, повела сына в гости к подруге, так что мы остались наедине и могли шуметь сколько хотели. Он входил в меня с закрытыми глазами, а когда я двинулась навстречу, они открылись. Он назвал мое имя, я – его, а потом всё только кружилось и скользило. «Скажи мое имя еще раз», – потребовала я, и он сказал, и я рассмеялась. Какая новинка – моя рука на спине нового мужчины. Такой хорошей, мускулистой спине. За пять лет в Нью-Йорке меня впервые не окружали другие люди – только я и еще один человек в квартире, сами по себе, – и потом я согнулась над раковиной в ванной Леона и плакала – не только из-за секса и красивого мужчины, но и из-за того, как хорошо было не слышать швейные машинки, или гудящие автомобили, или ссоры соседок. Смакуй момент, говорила я себе: возможно, он больше не повторится.
– Деминь, – сказал двоюродный брат, – помнишь свою маму?
– Конечно, он меня помнит. Как он мог забыть?
За нами наблюдали три новые соседки. Одна цокнула и сказала:
– Он забыл собственную мать!
– Он устал после долгого перелета. Ребенку непросто переносить такие дальние путешествия. – Я снова потянулась к тебе, но ты отвернулся и побежал на кухню, и я погналась за тобой и подхватила, прижалась лицом к затылку. От тебя пахло прелым – словно застарелым потом, – и наконец ты обмяк в моих руках.
Брат собирался в округ Колумбия, где его ждала работа посудомойщика. Он казался не очень крепким – хилые руки и плохая осанка, – так что я сунула ему денег, надеясь, что это ему поможет. Он ушел, и я показала тебе ванну, дала зубную щетку и полотенце, и, умывшись, ты заснул мертвым сном. Я сидела рядом, обхватив колени и вспоминая твое детское тельце и мягкие ножки, – теперь все заменил большой ребенок. Я не знала, встретимся ли мы еще с Леоном или прошлая суббота станет нашим первым и последним разом. Я пыталась сосредоточиться на тебе – на этом мальчике, который уехал на столько лет, что забыл, как я выгляжу. Леону нравилось мое лицо. Надо было думать о тебе, только о тебе, но я снова думала о руках Леона – и мой настрой не думать о Леоне уполз, как электрический провод пылесоса, сматывающийся в свою норку.
Утром, наедине с тобой в квартире, я сварила суп, и ты выхлебал всю тарелку, не говоря ни слова, глядя на кухонные стены и пачки пакетов в других пакетах, забрызганный жиром квадрат фольги, приклеенный над конфорками.
– Кушай больше, – сказала я. – Не помнишь, как я тебя кормила? – Глупость, конечно; я знала, что ты не помнишь, и мне самой не нравилось, когда взрослые разговаривают с детьми как с идиотами.
Ты покачал головой:
– Газировка?
– Что, хочешь газировку?
– Йи гонг покупал мне газировку.
Так вот что он делал на деньги, которые я отправляла.
– У меня газировки нет.
Ты скрестил руки, бросая мне вызов. Твои толстые щечки заколыхались, я почувствовала тепло от твоей кожи.
– Поговори с мамой.
– Нет.
– Что ты сказал?
– Нет.
Я подшила тысячи подолов юбок, чтобы привезти тебя сюда.
– Неблагодарный засранец.
Ты встал и ушел в спальню, показал на комок белья.
– Грязное, – сказал ты.
– Послушай меня. Я твоя мать, а это твой дом. Здесь ты родился. Будь благодарным за то, что я забрала тебя из деревни. – Я встряхнула тебя за плечи. – Теперь умывайся. Мы пойдем на улицу.
Ты помрачнел, но пошел в ванную, и скоро я услышала шум воды из-под крана.
За ночь выпал снег. Сегодня он был свежим, блестел на солнце, и ты притих от этого зрелища. Рутгерс-стрит была яркой и хрустящей – с тем холодом, который забирается прямо в нос. Но скоро всё превратится в грязную слякоть, а та скомкается в унылые сугробы, пестрящие собачьим дерьмом. За углом к реке спускались нахохлившиеся здания. Мы перешли через Бауэри, оставляя мягкие следы. Город расстегнулся, и люди шли медленнее, не торопились, а машины присмирели из-за снега. Водители нерешительно сворачивали за угол, на светофорах не мчались наперегонки с пешеходами. Они брызгали слякотью, скользили. Я еще научу тебя любить город, как я.
Мы прошли Элизабет-стрит, Малберри, Мотт. Наши шаги были преувеличенными, высокими, словно снег лип к обуви. В палатке на Канал я купила тебе синюю зимнюю куртку, поторговалась за красную шапку и разрешила выбрать ботинки с меховой подкладкой.
Бродвей. 6-я авеню. «Смотри». Я глубоко вдохнула и выпустила ледяные облака. Тебя это впечатлило. Я сделала еще вдох, и ты повторил за мной, подул на холод. Мы спустились по лестнице в метро, я дважды провела карточкой, и, когда приехал поезд, ты сел у окна, качаясь взад-вперед, пока мимо тянулся туннель, а я считала остановки по дороге на север – Четырнадцатая, Тридцать четвертая, Сорок вторая, Пятьдесят девятая. На 125-й улице поезд вырвется над уровнем земли прямо в солнце, и мне не терпелось увидеть твое лицо.
В маникюрном салоне, где работала Диди, искали работников. «Не проспи, Полли, а то будешь вкалывать на своей фабрике до самой старости», – сказала она. Диди принесла домой старые флакончики с лаком, и я тренировалась на соседках, так что, когда пришла в салон «Привет, красотка» знакомиться с Рокки, управляющей, я уже точно знала, что делать.
Я сделала Рокки мани-педи и получила работу. Для начала двадцать пять часов в неделю – без зарплаты, пока не кончится трехмесячный период обучения, хотя мне разрешалось оставлять себе чаевые. Я взяла заем, чтобы платить за жилье, еду, форменные черные штаны и рубашки, за обучение у Рокки, хотя само обучение заключалось в том, чтобы смотреть, как работают коллеги, и убираться за ними. Но это отличалось от шитья и обещало больше денег.
Чтобы отпраздновать, я купила тебе набор «Лего» и помогла построить из пластмассовых деталек космический корабль, с которым ты бегал по комнате, держа над головой. «Жесткая посадка! – закричал ты, обрушивая корабль в подушку. – Бум!»
Я спасла корабль и махала над ним руками, изображая звук молотков и дрелей.
– Они починились. Готовы опять лететь.
– Хочу тигра, – сказал ты.
– Тигра?
Знакомиться с тобой было странно. Ты просил видеоигры, а я купила тебе коробку с мелками, которыми ты так давил, что они ломались пополам. А теперь вот тигр. Я смотрела, как ты носишься по комнате, как воспаряет и ныряет космический корабль. Мы как будто вышли на просвет. Уже не казалось, что мы больше никогда не покинем эту квартиру. Жаль, что я не могла позвонить йи ба и всё рассказать.
Пока ты рос новым человеком, росла и я, и годы без тебя я задвинула подальше как очередной триумф, еще одно препятствие, которое я пережила; сохраняла голосовые сообщения Леона и переслушивала на перерывах – короткие и по делу, каждое вытянутое из него слово – победа или вызов. «Скоро выхожу на работу. Позвони завтра. Буду дома к восьми». Так же было с тобой. Победа – когда ты бежал к одноклассникам у школы и приносил домой рисунки, когда мы катались на поезде и я слушала, как ты объявляешь остановки. На детской площадке ты был первым в своем классе, кто сделал солнышко на турнике, кто прыгал между скамейками выше и рискованнее всех.
Диди звала тебя Поросенком, слушала, когда ты рассказывал одно и то же в пятисотый раз, подыгрывала в твоей любимой игре – в той мучительной, когда ты всё время убирал руку, пока я пыталась дать тебе пять. «Обманул! – говорил ты. – Смотри внимательней!» Если я зевала или отворачивалась, хотя бы на миг, ты вопил: «Не закрывай глаза, мам, нельзя закрывать глаза!» Но Диди могла сидеть с тобой целую вечность, неизменная в реакции каждый раз, как ты отдергивал руку. «Вау! – восклицала она. – Поросенок, ты и правда меня обманул! Ладно, давай попробуем еще раз, я дам тебе пять… о, вау, опять ты меня обхитрил!» Наблюдая за вами двумя, я слышала голос йи ба, говоривший, что я эгоистичная и избалованная. Возможно, со мной что-то не так, потому что мне не хватало бесконечного терпения для детских игр. Тут же вскидывалось из спячки неустанное раскаяние. Я бросила отца; я мало по нему скорбела.
Из Бронкса в Чайна-таун приехал Леон, повел нас обедать на улицу рядом с Манхэттенским мостом. Они были знакомы с поваром по работе портовыми грузчиками еще на родине. Клиенты горбились над круглыми металлическими столиками, глядевшими на витрины в каплях соленого бульона, на тротуар просачивался пар. Три лапшичных в одном маленьком квартале, потеющие и процветающие под хвостом моста, каждая – со своей специализацией: говяжий бульон, куриный, свиной, баранина. Здесь подавали только одно блюдо – суп с лапшой и бараниной.