– Сст, – сказал Леон, и из-за стойки поднялся человек в фартуке, с растянутым между руками тестом. Леон показал три пальца и выдвинул нам стулья. Разлитый суп плеснул нам на обувь. Официантка поставила миски и одноразовые стаканчики с чаем, вытерла лужи на столе тряпкой, и мы сёрбали, сосали мягкие кусочки мяса между зубов. Плотная и толстая, лапша была идеальной – вкус любимого воспоминания. Твое личико светилось от удовольствия. Леон отрыгнул и оставил деньги за еду.
– Куда теперь? – спросил ты.
Леон посмотрел на телефон и посчитал время до своей смены.
– Любишь лодки?
– У йи гонга была лодка, – сказал ты. – Мы сейчас на рыбалку? Йи гонг плавал на рыбалку.
– В этой реке рыбачить не стоит, – сказал Леон. – Тут рыба двухголовая.
Снег таял, его выжившие останки под ледяной коркой были приперчены грязью.
– На юг Манхэттена! – крикнул Леон.
Нас ждал паром на Стейтен-Айленд – ярко-оранжевое судно, ревущее бегемотным гудком. Мы стояли на палубе, пока паром шлепал по воде, – я обнимала тебя, Леон – меня.
Леон провел в Америке девять лет, а по-английски до сих пор говорил паршиво. Зато, когда приехал он, плата была ниже, так что он уже расплатился со своими долгами. Я все спрашивала себя, не лучше ли выйти за мужчину, с которым я получу грин-карту, или поискать того, кто любит читать газеты и поможет мне отточить английский. Меня бесило, что Леон плевался на тротуар, пер в вагон метро, пока люди еще выходили, влезал в очереди к кассе, будто он до сих пор в Фучжоу. Но то, как он нанизывал одно за другим диалектные ругательства, быстро, как бегущая вода, и что-то поразительно знакомое в нем – из-за этого я смеялась и присоединялась. Он слушал, как я жалуюсь на работу, и, хоть у него тоже не водилось денег, покупал мне продукты, проводил время с тобой. Я видела, как ты с ним счастлив. Мы гуляли вокруг Центрального парка, Баттери-парка, Мэдисон-сквер; и ему нравилось видеть деревья и воду – он тоже вырос среди рыбаков и крестьян. Он бы понравился йи ба; его ни за что не назовешь слабаком. Да и только взгляни на него. С кем еще – кроме тебя – я бы почувствовала себя желанной, особенной, не такой, как все?
На пароме Леон шептал, чтобы слышала только я: «А что, если вы будете жить со мной, Звездочка? Ты и Деминь?»
Мне хотелось вспоминать этот момент, даже пока он происходил, – представлять, что он уже кончился.
В город проталкивалась весна, улицы стали многолюдными, шумными, Нью-Йорк распахнулся новыми красками и светом. Мы шли рука об руку после того, как я забрала тебя из школы.
– Можно мне самолет? – спросил ты. – Я видел самолет в книжке.
– Ты прилетел на самолете сюда, в Нью-Йорк. Понравилось?
– Я спал.
– Однажды слетаешь еще.
– Куда?
– Куда угодно. Вокруг света.
В пекарне были лаймово-зеленые лампы, напоминающие шлемы. Мы заказали бабл-ти флуоресцентной расцветки и прокололи крышки стаканов очень широкими палочками.
– Пей, – сказала я, – а не пузыри надувай.
Ты забулькал, издав звук, похожий на пук.
– Люблю чай.
– А Нью-Йорк любишь?
Ты всосал еще глоток и посмотрел на меня, надувая мягкий волнующийся пузырь.
– Да.
– А что больше всего любишь?
– Метро.
– А по Китаю скучаешь?
Пожал плечами.
– Скучаешь по йи гонгу?
– Да, – сказал ты на английском.
– Я тоже. – Я опустила трубочку до самого донышка. – А тебе нравится Леон?
– Он со мной играет.
– Можешь звать его йи ба. Он говорит, что не против.
Ты уставился на меня, будто пробовал слово на вкус, пытался понять, нравится оно тебе или нет.
– В следующем месяце мы переедем в квартиру побольше и будем жить с Леоном и его сестрой Вивиан. Это недалеко, в районе под названием Бронкс. Там будет другой мальчик, племянник Леона. Вы будете с ним играть. Его зовут Майкл.
– Сколько ему лет?
– Твоего возраста. Кажется, пять.
Ты нахмурился.
– Мне шесть.
– Я знаю. – Вокруг твоего лица взбивались пряди волос, будто в знак протеста. Я обошла столик и втиснулась на кресло с тобой. – Мы переедем к Леону, но всегда будем семьей, малыш, ты да я.
Ты выдул пузыри в чае, они снова пукнули, и ты захихикал. Потом твое лицо стало серьезным.
– Тетя Диди тоже поедет?
В квартире оказалось слишком тесно для нас всех. Для меня, тебя, Леона, Вивиан и Майкла. Отец Майкла, как сказал Леон, был никчемным тайванцем без документов, который давно бросил Вивиан.
Мои соседки говорили, что в Бронксе опасно, что там слишком мало китайцев, но, когда мы прибыли апрельским утром и я увидела знаки на английском и испанском – ни единого китайского иероглифа, даже ни одного ресторана с едой навынос на весь квартал, – я почувствовала себя так, будто раньше только репетировала, а теперь всё началось по-настоящему. Прошло шесть лет, и я по-прежнему оставалась в том же городе, но наконец-то куда-то продвинулась. Мою кровать на Рутгерс-стрит уже готова была занять другая женщина.
Мы с Леоном спали на одном матрасе в спальне, ты с Майклом – на другом, Вивиан – на диване. Жить с Леоном стоило на сто долларов дороже, чем в коммуналке, но я могла чаще работать в салоне, ведь за тобой и Майклом после школы присматривали Леон и Вивиан.
Леон жил в противоположном мире – просыпался с луной. По Бронксу скрипели и фырчали автобусы, а Леон сутулился на их задних сиденьях и ехал к окраинам Хантс-Пойнт. Он работал с мертвечиной. Разделывал ребра, пока свиньи превращались из целых животных в разные части: брюхо, плечи, кишки – из свиньи в свинину. Сапоги в запекшейся крови, перчатки, скользкие от потрохов, – Леон резал шматы мяса, отделял кости от мышц. На бойне свиней, висящих на гигантских крюках, били электрическим током, перерезали шеи, отчищали дочиста. Разборочный цех. Иногда я видела животных во сне. Замороженная свинья, оглушенная и немая, свиные головы с распахнутыми пастями – стонущие призраки. Леон больше не хотел есть сосиски, ветчину, бекон. Что отличает свинью от человека? В постели он называл мои части и отрубы, обводил пальцами мою мясную схему – окорок, оковалок, ребра, кострец; кожа на животе, – пока я не корчилась от его прикосновений. «Хватит!»
Мы все – мясо. Жир, хрящи, связки да кости. Сухожилия и мышцы, бедра и грудки. Леон приплыл зайцем, его выкинуло на берег Нью-Йорка на мусорной барже со старыми компьютерами. Корабль обошел весь мир – Китай, Таиланд, Мексику; через весь Тихий, – но, сидя в трюме, Леон не видел океана. Когда приехал он, в страну еще можно было попасть без документов, таможня пускала прямо на улицы – им негде было задерживать. Ты получал повестку в суд, рвал и выбрасывал клочки, стоило оказаться на тротуаре, ловил такси в фучжоуский Чайна-таун и растворялся в толпе.
– Страшно быть с человеком, который убивает? – спросила Диди, и я сказала, что, может и страшно, но Леон не убивал, и, несмотря на его широкую спину, несмотря на руки, которые могли бы задушить, он был добрым. Возвращаясь с работы, он подолгу стоял в душе, заползал в кровать еще весь мокрый, залезал на меня и в меня, прижимался своим весом. Это успокаивало. Он говорил во сне – лепетал, – и сперва это сбивало меня с толку. «Нет», – смеялся он, а я, неспящая, отвечала «Да», – переводила его бормотание в речь, которую хотела слышать.
Между сменами мы лежали вместе, полуодетые. Он пересказывал свои немногие воспоминания о родителях – они оба умерли молодыми. Однажды в детстве он примчался домой вприпрыжку с божьей коровкой, чтобы скорее показать разноцветное насекомое, а мать, оттирая горшки, взяла ее и раздавила между пальцев. Эта история не задумывалась грустной – просто правдивой, – но мне было чертовски грустно оттого, что я не умею передать правильными словами поддержку и симпатию, которые вроде бы должны даваться женщинам от природы. Я мечтала о воспоминании, всего одном, о собственной матери. Я переживала, что не смогу стать хорошей матерью, не зная свою.
Я рассказала Леону о Хайфэне, речном берегу и заводе, о дне, когда я вошла в океан. Наши ноги сплелись, его ступня поглаживала мою – злая щекотка, – солнце бросало на простыни треугольную тень.
– Тебе когда-нибудь хочется быть с женщиной без ребенка?
– Конечно, нет. Я не хочу быть с другой женщиной.
Чем уютнее мне было с Леоном, тем меньше я чувствовала уют. Его надежность очень отличалась от обожания Хайфэна, но она же казалась опасной, могла быть обманом, и мне следовало быть осторожней. Меня разочаровывало, что Леон не мог меня по-настоящему успокоить, и раздражало, что мне это было так нужно. Я говорила себе, что не хочу замуж, особенно за человека без прописки. Ему говорила, что не люблю свадьбы.
– Я все равно хочу на тебе когда-нибудь жениться, – сказал он.
– Поживем – увидим, – ответила я с тревогой.
Моя бывшая соседка Синди говорила, что выходить замуж за человека без прописки – это упущенная возможность. И Диди сорвала джекпот: Кван родился в Америке, так что у нее были неплохие шансы на грин-карту. Я представила, как буду до конца дней мыкаться без документов, без возможности водить или покинуть страну, найти хорошую работу. Не лучше, чем остаться в деревне. Я не хотела мелкой обреченной жизни, но в то же время жаждала уверенности, безопасности. Я подумывала предложить Леону, чтобы мы женились на других людях – законных гражданах, ради документов, – а через несколько лет с ними можно развестись и жениться друг на друге. Но сама же не хотела выходить больше ни за кого – и уж точно не хотела, чтобы на ком-то женился он.
Если бы я оставила его сейчас, мне было бы не так больно, как если придется оставить его потом. Я лежала рядом и смотрела, как он бормочет во сне.
От запаха лака для ногтей кружилась голова, горели ноздри и облезали яркими ленточками пальцы. Когда я возвращалась в салон после выходного, то дышала реже, а глаза саднило, но уже через час я этого не замечала. Чаевых в салоне все равно не хватало на покрытие всех расходов. Если бы я рисовала на ногтях, я бы получала чаевые повыше, но Рокки сказала, что для обучения нужно вложить депозит еще на двести долларов. Я пробовала общаться по-английски с клиентками, которые со мной разговаривали, спрашивала их имена, кем они работали, где в городе жили. Я свыклась с неловкой интимностью момента, когда держишь руку незнакомца, пытаясь не сталкиваться взглядами. Все маникюрщицы разговаривали друг с другом на мандаринском. Джои любила печь, приносила нам всем печенье, а Коко – высокая, худая, с волосами в виде гладкого шлема – изучала модные журналы и знала бренды и стили одежды и сумочек клиенток. «Это