– Томми, а не Тимми! Он не мальчик. Он Черный Динорейнджер.
– Черный… дивно?..
– Что? – переспросила Вивиан. – Что дивно?
Вы с Майклом визжали от смеха.
– Дино, а не дивно! Дино-дино-дино!
Глядя, как вы с Майклом играете в парке, я гордилась тобой, потому что ты бросал мяч сильнее, быстрее. И всё же, хоть ты и был сильным и бесстрашным, Майкл был отличником, а ты учился плохо, прямо как я. Я могла заучить тексты к поп-песням и придумать, какие цвета смешать, чтобы получить нужный оттенок, но с таблицей умножения у меня не срослось. И не были грамотными ни Леон, ни Вивиан, так что оценки Майкла стали сбоем – настолько случайным, что с тем же успехом хорошим учеником мог бы быть и ты, и это ты бы говорил что-нибудь вроде «когда я поступлю в колледж». Я знала, что нечестно сравнивать вас с Майклом, раз Майкл никогда не жил за пределами Нью-Йорка, но когда он решал почитать библиотечную книжку, а ты садился перед телевизором – и, да, скорее всего, я сидела с тобой, – смотрел повтор повтора того, что и так уже видел четыре раза, и опять заявлял, что потерял домашку, я чувствовала, что это меня разоблачают в отсутствии интереса к книгам – если только это книги не про искусство и картины, как те, что приносила в салон Коко; их я читать любила. Ты плохо учился английскому. У твоего пота был баклажановый запах – я не сомневалась, что его ты унаследовал от Хайфэна. Ты всегда хватал самую большую сладость и объедался, пока остальные кусали понемножку, ты всегда стучал куриными крылышками по тарелке, словно играл на барабане. Коренастый и плотный из-за большого аппетита; у тебя всегда задирались футболки на талии, ты был без пяти минут толстяком, перерастал новые штаны чуть ли не за ночь. Будто у меня были деньги всё время покупать новую одежду! Я переживала, что это из-за меня ты вел себя невежливо или эгоистично, что это показывает какие-то недостатки во мне самой.
Хана ушла из «Привет, красотка», чтобы вместе с мужем и братом открыть химчистку, и я вспомнила, что два ее ребенка ходят в старшую школу в городе – туда, где для вступления надо сдавать экзамен.
– Ты слишком к нему строга, – говорил Леон. – Не так уж всё и плохо.
Я провела в Нью-Йорке десять лет и часто предавалась воспоминаниям о первых месяцах на Рутгерс-стрит – времени бессвязном, тогда я каждое утро просыпалась в спальнике и пугалась того, где оказалась и что сделала. Тогда каждый день казался безнадежным, будто неопределенность никогда не кончится – ребенок, работа, долги, – но из всей своей биографии я больше всего любила возвращаться к этому первому году в Нью-Йорке: любила его повертеть, подивиться собственной молодости, как было страшно и здорово, как много с тех пор изменилось. Даже время, когда я брала тебя на завод, в воспоминаниях казалось мирным, хотя я всегда обрывала мысли, когда представляла, как могла пойти жизнь, если бы я не вернулась к той скамейке, где оставила тебя.
Было одно воскресенье – где-то за год до того, как мы снова расстались, – когда мы ехали на метро в место, которое ты выбрал наугад на карте. Мы уже давно этим не занимались. Мы оказались на кончике Манхэттена, шли по петляющей тропинке вдоль воды. Я по ней скучала – по воде.
– Мы приходили в этот парк, когда ты был маленьким.
– Не помню, – сказал ты.
Ты всё больше походил на меня – те же глаза, и рот, и нос, широкие плечи и костлявые ноги, – хотя, когда я видела тебя в профиль, замечала, как сильно ты напоминаешь Хайфэна кончиком подбородка и густыми бровями. Потом ты поворачивался по-другому и снова был как я.
Мы сели на скамейку и закинули ноги на поручень. Вода искрилась. Я показала вдаль на большой корабль, уходивший от города.
– У меня новое прозвище в школе, – сказал ты. – Заказ номер два.
– Что это значит? – Я стеснялась своего незнания, как в тот раз, когда водила тебя с Майклом на ярмарку, и ты смеялся надо мной, когда я перепутала английское слово «осьминог» – название крутившейся по кругу карусели – со «львом».
– Это шутка. Знаешь китайское меню на вынос? Так там заказывают блюда. Заказ номер один, заказ номер два. Поняла?
Я следила за кораблем, пока он не стал белым пятнышком, растворился на горизонте.
– Ты же не работаешь в ресторане.
– Да, но я китаец.
– Лучше попроси больше так тебя не называть.
– Это же шутка, мам.
Я взяла еще один заем, чтобы заплатить за обучение дизайну ногтей. Моей специальностью стали сложные рисунки. Я умела рисовать пальмы, бриллианты и клеточку, даже узнаваемое человеческое лицо на ногте большого пальца, хотя и не представляла, зачем это людям. В хорошую неделю я на одних чаевых зарабатывала больше, чем раньше на заводе. Рокки звала меня любимицей клиентов, и все говорили, что у меня ровная рука и наметанный глаз на лучшие комбинации цветов.
Я была довольна собой, когда слышала смех Рокки, мягкое фырканье через нос, но, когда ее голос был натянутым, а лицо – тревожным, я заставляла себя учить новые рисунки и говорить с клиентами с особой вежливостью – не только ради чаевых, но и потому, что помнила историю о женщине, которая открыла собственный салон. Однажды я подслушала, как Рокки сказала в кабинете своей подруге: «Уверена, Полли может здесь управлять не хуже меня». Диди сказала, что Рокки разговаривала по телефону насчет кредитов и размышляла о том, чтобы открыть второй салон. Новому салону понадобится новый управляющий, и если Рокки выберет меня, то она же может стать моим спонсором для грин-карты.
Когда Рокки не было, маникюрщицы о ней сплетничали.
– Живет в особняке на Лонг-Айленде, – сказала Джои. – Ее муж занимается импортом-экспортом фруктов.
– Ее муж не работает. Сидит дома, убирается и готовит, – возразила Диди. – Воспитывает сына и возит ее на машине. Вы что, не видели, как он забирает ее с работы?
– А я слышала, что она вышла за него по любви, но он был нелегалом и чуть не попался иммиграционной службе, – сказала Коко. – Его собирались посадить в тюрьму для иммигрантов.
– Что такое тюрьма для иммигрантов? Я думала, у нее муж из китайской мафии, – сказала я.
Джои прыснула:
– Это бы многое объяснило в ее характере.
Одним безлюдным утром вторника я сидела в кресле для педикюра и листала журнал.
– Ты здесь до двух, да? – Передо мной стояла Рокки со связкой ключей от машины, с подведенным правым, но не левым глазом. – Мне надо съездить домой на минутку, я кое-что забыла. Съездишь со мной?
Оказалось, что Рокки живет не на Лонг-Айленде, а в северо-восточном Квинсе – почти на Лонг-Айленде. Поездка по мостам и магистралям заняла полчаса, и всю дорогу она проговорила о своих больных лодыжках и высоком давлении.
– Старость не радость, Полли, ты знаешь?
– Разве ты старая, – ответила я. Ей, наверно, было лет сорок – на десять лет старше меня.
– Ты такая милая. Но серьезно. Высокое давление! Придется отказаться от кофе, красного мяса, жареного – от всего что ни скажи. Принимать таблетки. И я начала всё забывать налево и направо. Сегодня должна была привезти кое-какие бланки, а сама оставила их дома. Я ведь себе даже записку написала.
Дом Рокки стоял в конце квартала из одинаковых зданий – с двумя этажами, палисадником и пристройкой-гаражом. Он был из коричневого кирпича, с темно-красной крышей, низкими воротами, отделявшими двор от тротуара. Не особняк – новые дома в Минцзяне были куда больше. Но все-таки очень хороший дом. Я прошла за ней в прихожую с ростовым зеркалом на стене и в гостиную с хорошим кожаным диваном и двумя высокими окнами. В углу, на синтезаторе, были стопка бумаг, школьная фотография сына Рокки подросткового возраста, который улыбался пластмассовыми брекетами.
– Хочешь пить? – Она достала из картонной коробки бутылку «Поланд спринг». – Присядь пока на диване. Я сбегаю наверх и поищу бланки.
Я села, но, как только услышала ее шаги над головой, встала. Дальше по короткому коридору была кухня – с посудомойкой и микроволновкой, коробками хлопьев и пачками чипсов на круглом столике. Раковину переполняли тарелки, а вся стойка – в засохших пятнах соуса и крошках. На другом конце кухни была дверь в маленькую комнату. Я услышала голоса, звук мотора.
Это был телевизор. Я заглянула в открытую дверь и увидела человека в откидном кресле в полосатых пижамных штанах, тапочках и растянутой белой майке. В одной руке он сжимал пульт, второй зарылся в пачку «Читос». Он хрустел с механическими движениями и довольно причмокивал.
Муж Рокки сидел дома среди дня, ел «Читос» и смотрел боевики в пижаме. Он не был похож на владельца импорта-экспорта или даже домохозяина, который готовит и убирает.
– А чем, кстати, занимается твой муж? – спросила я у Рокки по дороге обратно в салон.
– А, он пока без работы, так что проводит много времени дома. Я тебе так скажу: я рада, что у меня есть салон. Кстати говоря, хотела с тобой поговорить. Там, где ты живешь, в Бронксе, много маникюрных салонов?
– Парочка, – сказала я. – Маленькие. Я в них никогда не была.
– Хорошие?
– До спа им далеко.
– Твой район не рядом с парком Ван Кортландта? Ривердейлом?
– Нет, это от меня к северу
– Я сегодня туда поеду. – Рокки снова посмотрела на дорогу. – В Ривердейле сдается помещение, и мне кажется, в Бронксе есть спрос, особенно в районах побогаче. Много людей с деньгами, которые готовы отнести их в чистенький салон красоты.
У въезда на мост Рокки замедлилась для оплаты. На сенсоре E-ZPass загорелся зеленый огонек. Я задержала дыхание и досчитала до десяти.
– Если откроешь второй салон, – сказала я, – и будешь искать управляющую – я бы подошла. – Я пыталась поймать краем глаза профиль Рокки, не глядя на нее прямо, и мне показалось, что она кивнула.
Она посмотрела через плечо, меняя ряд.
– Да, конечно, я дам тебе знать.
Я сводила тебя с Леоном на ужин в мексиканский ресторан – в зал, веселый от красных и желтых растяжек, – и сказала, что еще рано говорить наверняка, но есть хороший шанс, что меня повысят до управляющей собственного салона. Человек бросил в музыкальный автомат доллар, заиграл буйный хор духовых. Ты дрыгал ногами под столом, а я не делала тебе замечани