Атлантик-Сити был подарком Квана, который влил в казино столько денег, что ему давали ваучеры на бесплатные номера в отелях, ужины, напитки. В прошлом его сопровождала Диди, но в этот раз она отдала ваучер мне с Леоном, хоть мы и не были игроками. «Вам отдохнуть нужно больше, чем мне, – сказала она. – Это предсвадебный подарок». Кроме того, Кван бросил играть. Теперь он посещал еженедельные собрания для людей, которые играют слишком много.
Так что мы с Леоном бесплатно заселились в «Цезарь» – казино с коврами, звенящими звуками и огнями. Купили бутылку «Хеннесси» и выпили слишком много, у меня заболела голова. И всё же от свежести поездки за город – даже в этой залитой светом комнате, откуда будто откачали кислород, обработали его в машине и закачали обратно, – мне хотелось еще «Хеннесси». Два быстро опрокинутых шота – и тяжесть ушла. Четыре шота – и Леон превратился в мужчину, которым казался при нашем первом знакомстве: желанным призом, чье внимание было внезапным, зыбким, а не этим человеком, чей возраст иногда заставал меня врасплох – как в те моменты, когда он клал деньги на карточку для метро, а я замечала, что у него отекают руки, стала тоньше шея, обвисает кожа на горле. Были дни, когда руки у него болели так, что он не мог работать. И я тоже стала другой, хотя и жила в том же теле, что когда-то спало с Хайфэном, пряталось в ящике, родило ребенка, жаждало Леона до трясучки. Тело менялось постепенно, но верно. Плоть на костях становилась тяжелее, кожа – грубее. Росли волосы там, где не росли раньше. Но было оно тем же самым, хоть на нем и не осталось заметных признаков прошлого. Оно всё помнило на каком-то скрытом, клеточном уровне, словно мышечной памятью.
– Что случилось с компанией грузоперевозок? – спросила я Леона, и он ответил, что Сантьяго передумал.
– Он теперь идет в ландшафтный дизайн. Говорит, и для меня найдется работа. Так что буду работать в ландшафтном дизайне.
Оптимизм Леона был нелепым, даже вредным.
– Но у него есть план? – Я сомневалась, что он когда-нибудь будет работать у Сантьяго. – Он берет кредит? У него есть бизнес-партнеры?
– Ой, это же Сантьяго. Он что-нибудь придумает.
Меня раздражали Сантьяго, Леон, даже Рокки. Прошло почти полгода с тех пор, как я была у нее дома, но, когда я спросила, как прошел визит в помещение под сдачу в Ривердейле, она чирикнула: «Увидим!» Я так и оставалась маникюрщицей, так и работала за те же жалкие чаевые.
Теребя кудри за ушами, я пыталась вспомнить правила за столом блэкджека с самыми низкими ставками. Двадцать одно – это победа. Дилер остановился на семнадцати. Вернувшись с работы прямиком домой, я не успела отправить деньги ростовщику, и в кармане джинсового жакета лежала вся зарплата. Я рассталась с мятой двадцатидолларовой купюрой, дилер сдал мне туз и пятерку, и я попросила еще карту. Дилер дал четверку – всего девятнадцать, а сам остановился на восемнадцати.
– Смотри, я выиграла.
– Давай выиграем еще, – ответил Леон, и мы прогулялись до «Палас Ист», где у игровых автоматов жадно толпились старики из автобуса. Разгоряченный «Хеннесси», Леон ставил по-крупному, и, выиграв в блэкджек, мы перешли на покер. Другая пара за столом была вся острой и бледной, низкий вырез женщины демонстрировал бюст с крапом веснушек, рассеченное огромным бриллиантом на цепочке. Леон дал дилеру столько фишек, что я отвернулась.
Когда я посмотрела на стол опять, лица у пары скривились, а дилер сдвигал кучу фишек нам.
– Тройка, – сказал Леон.
– Да!
Мы запрыгали.
– Это игра, – сказала я. – Это всё игра.
Он думал, что я о картах.
– Нет, нет, нет-нет-нет.
Это были ненастоящие деньги. Все ненастоящее. Двадцатка могла в минуту стать двумя сотнями. Я хотела слышать, как звенят колокольчики игровых автоматов, видеть, как стены заполняются отражениями сверкающих огней. Я ужасно хотела выиграть.
Мы перешли в коридор – с таким пушистым ковром, что хотелось тереться о него лицом. Вокруг никого не было.
– В смысле, мы. Я. Леон! – Я схватила его за руку. – Мы живем в игре.
Не только карточные столы и автоматы, но и наши жизни. Мы жили так, словно всё еще оставались крестьянами, которым запрещено менять работу или переезжать на новое место, но всё это время можно было играть и выигрывать.
Он нажал мне на нос. Морщины у его губ углубились.
– Ты напилась, Звездочка.
Он сверкнул своей щербинкой между зубов, я куснула его за мочку, и пол пошатнулся. Я и забыла, как сильно его люблю. Как я могла забыть, почему я такая серьезная, о чем мне было переживать? Я выйду за него. Он для меня больше чем хорош.
Он взял меня за плечи.
– Тебе бы прилечь.
– Не пойдешь со мной?
Леон посмотрел на деньги в руках.
– Ну ладно, иди поиграй. – Я ущипнула его за локоть. – Но скорее возвращайся, чтобы побыть со мной.
– Ай, – сказал он, подскочив.
Я схватила его за задницу.
– Торопись.
Он ушел от меня по коридору – пятясь, посылая смачные воздушные поцелуи.
Дома мы спали лицами в разные стороны, изредка чмокая друг друга в щеку. Прошли месяцы с тех пор, как мы занимались сексом, но вместо фрустрации я ничего не чувствовала и ничего не хотела – будто переросла это желание. Только изредка я вспоминала о том, как было, когда я только переехала к Леону. Когда вы с Майклом уходили в школу, а Вивиан принимала в душ, мы бегали в спальню. Стоя, с силой упираясь руками в стену, с рукой Леона на бедре, с его пальцами у меня во рту. Но с тех пор как я увидела Цин, я стала замечать красавчиков в метро, на улице.
В номере, поднявшись из казино, я шлепнулась на кровать и позвонила в квартиру. Ты ответил.
– Что делаешь?
– Смотрю телевизор.
– Веди себя хорошо и слушайся Вивиан. Я завтра вернусь и что-нибудь тебе привезу.
Ты ответил по-английски:
– Подарок? Я люблю подарки.
– Уж я-то знаю.
С кружащейся от впечатлений и алкоголя головой я закопалась в одеяла и поплыла среди картин о своих волосах, завитых в сложной пене кудрей, как у Диди, о Леоне в пиджаке и галстуке. Деньги, которые он выиграет, помогут заплатить и по долгу, и за свадебный банкет – богаче, чем у Диди и Квана.
Диди ходила на курсы английского в школе в Мидтауне. Она рассказывала, какие у нее хорошие учителя, как много она узнаёт. Ее учитель опубликовал брошюру с сочинениями своих лучших учеников, и она приносила в салон белую листовку и показывала нам статью на первой странице. «Смотрите, я публикующийся автор». Пока она читала вслух – абзац, как они с Кваном навещали сестру в Бостоне, – вокруг собрались все маникюрщицы. Диди ошиблась в одном слове – написала wake вместо woke, но там было и много слов, которых я не знала.
Я отставала. Я представляла Леона с травмой, как он не может работать, как он поедает чипсы в майке наподобие мужа Рокки, пока я работаю на сменах все длинней и длинней, чтобы расплатиться по счетам врача. Я перекатилась с одной стороны огромной кровати на другую, потом скатилась на пол, свернувшись у ножек стула. Поднялась, схватила куртку и выбрела на настил набережной. Пока я уходила от отеля, под ногами скрипели деревянные доски.
Больше десяти лет с тех пор, как я приехала в Нью-Йорк, я не покидала город. Ездила в Квинс, Бруклин и на Стейтен-Айленд, на пляжи и в парки, добиралась на метро и автобусах во все пять боро, но до этого момента не выходила за городские границы, хотя меня ничто не останавливало, кроме расплывчатого страха перед внешним миром, шепчущихся предостережений о том, что тебя заберет полиция, депортирует. Но переживать было не о чем. Чем дальше я уходила от отеля, тем темнее становилось, и, когда я подняла взгляд, я видела звезды – намного больше, чем помнила, заливающие небо светом. В городе звезд не видно, но здесь они были – всё еще яркие и бьющиеся. Гремели и гулко отдавались вокруг меня океанские волны, где-то за набережной, – далекий соленый запах. Минцзян.
Я обняла ступнями расшатанную и приподнятую доску. Существовала целая страна, мир. Другая жизнь, которой я должна жить, которая лучше всего этого. Возвращаясь, я почувствовала старого друга: щепотка свободы, перчинка возможностей. Я стала слишком покорной, смиренной.
Я вернулась в отель и поднялась в номер, надеясь, что Леон уже пришел и мы уснем вместе в огромной кровати. Я не хотела видеть его в казино, приниженного шумом и красками, задушенного своей старой коричневой курткой. Но кровать была такой же, как я ее оставила, – простыни смяты, одеяло наполовину скинуто. Ни следа Леона. Я разделась и натянула одеяло, уже не пьяная, и заснула за минуту.
Утро. Через шторы пробивалось солнце, Леон был в постели.
– Звездочка, – сказал он. – Прости.
Я протерла глаза, номер пришел в фокус. Было так тихо. Как странно было просыпаться без тебя.
– Сколько времени?
– Сперва я выиграл так много – ты не поверишь. Пять тысяч долларов!
– Пять тысяч?
– Надо было на этом остановиться.
– Но ты не остановился.
– Так. Я должен тебе признаться. Я взял и твои деньги.
– Какие деньги?
– Триста восемьдесят долларов из твоего кошелька. Я вернулся в номер, но ты спала, а я был на кураже.
– Это же деньги для ростовщика.
– Я пожадничал. Был уверен, что отыграюсь.
Казалось, что мои глаза плавают в каше.
– Как ты мог?
– Прости. Я поступил неправильно. – Он лег, и его лицо скривилось. – Ай, плечо.
– Тебя нельзя в таком состоянии на смену.
– А кто будет платить за квартиру? Тебя в твоем салоне считают за дерьмо.
– Тогда кто просил тебя тратить мои деньги? – Я бросила в стену подушку и смотрела, как она шлепнулась на ковер. Сколько я подстригала и лакировала ногтей, сколько часов клеила пинцетом стразы и рисовала пальмы да сердечки, пока не заболели запястья, чтобы получить эти триста восемьдесят долларов.
– Как ты мог подумать, что деньги можно выиграть бесплатно? – спросила я. – Бесплатно ничего не бывает.