В небе появились полоски света. Я лежала в полудреме и проснулась от веса Леона рядом. Я прильнула к его плечу, вся прижалась, и он погладил меня по спине.
– Спи. Уже поздно.
– Если бы мы оба работали в ресторане, мы бы каждую ночь ложились вместе, каждое утро вместе просыпались.
– Мм, – сказал он.
– Ты не хочешь со мной ехать?
– Я не могу бросить сестру. Она – моя семья.
– Пусть Вивиан и Майкл едут с нами.
– Она не хочет уезжать из Нью-Йорка.
– Откуда знаешь? Может, хочет, а ты и не знаешь.
– Она мне сегодня звонила. Думала, я уеду, не сказав ей. Я не понял, о чем она.
– Я тоже не понимаю.
– Ты сказала Деминю, что мы переезжаем во Флориду. Я на это не соглашался. А он, конечно, рассказал Майклу, Майкл испугался и рассказал Вивиан, и она позвонила мне. Она так расстроилась.
– Я не говорила Деминю, что мы переезжаем.
Он прижал палец к моим губам.
– Тише. Разбудишь мальчиков.
Я оттолкнула его руку.
– Сам тише.
– Ты хочешь забрать сына, но чего хочет он сам?
– Деминь еще ребенок, не ему решать.
Леон фыркнул:
– Это мать должна жертвовать всем ради сына, а не наоборот.
– Забери эти слова назад. – Этот мужчина, с которым я спала несколько лет, этот мужчина, за которого я должна была выйти, – он совсем меня не знал. – Забери сейчас же.
Мать должна расшибиться в лепешку ради детей, а Леона можно звать йи ба только за то, что он несколько дней в неделю смотрит с тобой телевизор. Если он покупал тебе дешевую игрушку, Вивиан ворковала: «Какой заботливый», – а когда он водил тебя в парк, соседи делали комплименты, что он такой хороший папочка. Но никто не звал меня хорошей мамочкой, когда всё это делала я. И теперь Леон винил меня в том, что я захотела лучшей жизни?
Я ударила ребром ладони по кровати, с силой.
– Думаешь, я не люблю своего сына? Иди в жопу.
Ты буркнул во сне. Леон притянул меня и вывел из спальни.
Мы сидели за кухонным столом и шептались, пока Вивиан спала на диване.
– Она тебе никогда не нравилась, – сказал он.
– Вивиан? Конечно, она мне нравится. Она моя сестра.
– Ты хотела, чтобы она приняла тебя без вопросов.
– А это что, плохо?
Леон смотрел с таким видом, будто осознавал неприятную истину.
– Я была новенькая, – сказала я. – А у вас были вы.
Мы сидели так близко, что я чувствовала его дыхание на лице, теплое и кислое. Он не смотрел мне в глаза, даже в темноте.
– Иногда ты не самый хороший человек. Тебя никто не заботит.
– Я забочусь о тебе. Забочусь о Демине, и Майкле, и Вивиан.
– Ты хочешь во Флориду только ради себя самой. Не ради меня или Деминя. Ты всегда живешь ради себя.
– Нет же, ты всё неправильно понял.
В другом конце комнаты всхрапнула Вивиан, а в спальне спал и видел сны ты, может, о Могучих Рейнджерах, а может, это уже было прошлогодним увлечением. За шторами силилось подняться солнце, и я сказала, что не поеду. Я останусь в Нью-Йорке с ним и Вивиан. Я забуду о Флориде. Но тепло Леона не вернулось, а его мнение обо мне словно уже нельзя было поменять.
Сколько раз в следующие годы я возвращалась в эту ночь: придумывала другое развитие событий, представляла себя с Леоном за столом, а на следующий день вместо того, чтобы идти на работу, оставалась дома и забирала тебя из школы, водила есть пончики с чаем. Диди получит грин-карту, рано или поздно получу и я.
Но всё было не так. Я пошла на работу. В четверг в «Привет, красотка» был постоянный поток клиентов, чтобы освежить маникюр к будущим выходным, чтобы смыть потрескавшийся лак и наложить новый слой. Некоторые женщины спорили из-за цвета так, словно выбирали имя ребенка, тогда как другие приходили, уже зная, какой оттенок хотят, – такой же красный, как у подруги, такой же бронзовый, как у актрисы на фотографии в журнале. Хрупким кончикам придавали треугольную форму, ноги, от которых пахло, как от скисшего молока, отмачивали и скоблили. Мозоли – жесткие и затвердевшие, как наросты на древесной коре, – стирали, мертвую кожу счищали.
После двух маникюров-педикюров и одного маникюра следующая клиентка тоже просила только маникюр. Она выбрала фиолетовый лак и протянула руки, готовая к обслуживанию. Она жевала жвачку – ее губы двигались под слоем коричневой помады.
Базовое покрытие, первый слой. Я пыталась поймать взгляд клиентки. Голые ногти были тонкими и желтыми – признак слишком частых маникюров. Я закончила с правым мизинцем и завернула флакончик, радуясь, что меня не уломали на удаление усов, как других девушек. Включила сушилку для рук, показала клиентке. «Пусть высохнет, окей, потом второй слой», – сказала я по-английски.
Я проверила мобильный, на что Мишель смотрела косо. Я зевнула – почти не спала. Утром Леон пошел на перемирие. «Я подумаю насчет Флориды, – сказал он. – Это хорошая возможность для семьи. Если у нас родится второй ребенок, для него будет место». От неожиданности я кивнула. «Поговорим еще сегодня вечером», – сказал Леон. Но, когда я его обняла, он не ответил на объятия. Руки висели по бокам, и для поцелуя он подставил щеку, а не губы.
Новенькая на соседнем рабочем месте с трудом держала кисточку в руках. «Будет легче, если работать быстро, иначе лак липнет, – сказала я. – Крась – раз-два-три, – не давай себе времени задуматься».
Она нахмурилась. Ее хвостик висел над воротником рубашки, как мышиный. Она наклонилась к клиентке, вся оцепенелая – слишком нервная для качественной работы. Ее клиентка постукивала ногой.
Я взялась за второй слой у своей клиентки. Одна из новеньких размазывала по верхней губе женщины горячий воск. Новенькие болтали друг с другом по-вьетнамски, а с клиентками – на ограниченном английском, в динамиках в передней части салона играла радиостанция с американскими песнями, а Мишель в офисе смотрела по телевизору корейское кино. Я слышала водевильный плач и нарастающую струнную музыку.
Я закончу с ногтями этой женщины и, если больше никто не придет, возьму перерыв. Диди сегодня была выходная, на курсах английского, и я снова думала о Стар-Хилле, доме, где могли бы жить мы с тобой и Леоном.
У клиентки дрогнула рука. Я случайно попала лаком на кожу.
– Простите, – сказала я.
Она наконец ответила на мой взгляд, втянув воздух через зубы. Я вытерла каплю лака. Второй слой был глянцевым и темным.
Я закончила с левой рукой, взялась за правую, так сосредоточилась на лаке, что заметила, как вошли мужчины, только когда клиентка отдернула руку, девушка на соседнем месте подскочила и начался переполох, крики на английском и вьетнамском.
Мужчины кричали: «Лежать! Лежать!» Это были полицейские в форме.
Клиентки хватали сумочки и убегали с непросохшими ногтями. Одна ушла с полоской воска под носом. Моя клиентка сбежала, не заплатив.
– Остановите ее! – крикнула я, и тут меня втолкнули в массу тел.
Новенькая с хвостом плевалась словами, похожими на ругательства.
– Что происходит? – кричала я. По рациям трещали голоса и помехи.
– Не двигаться, – сказал один из полицейских и показал на меня.
Теперь дверь была закрыта, под охраной еще одного человека в форме. Третий надел наручники на Мишель, которая ругалась на английском.
Первый повернулся ко мне. Много лет назад, когда я ехала в грузовике из Торонто в Нью-Йорк, скакала на ухабах, не в силах шелохнуться от страха, я думала: «Вот что такое смерть». Теперь, когда мне решительно заломили руки, словно вязали свинью, я думала о тебе. Я думала только о тебе. Всегда – только о тебе.
Ён снова репетировал речь.
– Я начинал с низов. – Он заглянул в блокнот, – как и многие из вас. – Его взгляд сдвинулся в точку надо мной, опустился на стену за диваном. – На пути я встречал множество, э-э, препятствий.
– Стой. – Я наклонилась вперед. Он стоял передо мной в боксерах и белой майке. – Ты как будто хвастаешься.
– Как же я хвастаюсь, если говорю, что рос в нищете?
– В том-то и дело. Ты не рос в нищете.
– Еще как рос. Мы жили в квартире. Одна спальня на троих.
– Но тебе всегда было что есть. Ты жил в городе и мог учиться.
– Это церемония награждения Форума бизнес-лидеров Фучжоу. Там все читают речи о том, что они из низов.
От его вида в одних трусах мне хотелось посыпать его одеждой.
– Наверное, мне просто показалось, что это неискренне.
– Я даже не хочу давать речь. Не умею я давать речи.
– Сделай глубокий вдох перед выступлением. Я всегда так делаю, когда преподаю в классе. Или можешь притвориться, что разговариваешь с друзьями, будто рассказываешь что-нибудь мне с Чжао.
Он попробовал заново.
– Я начинал с низов.
– Достучись до них, говори громче.
Теперь он начал переигрывать, говорить громче, натужно и преувеличенно.
– Я. – Он взмахнул руками. – Начинал. С низов!
У меня защебетал мобильный, и я схватила его, увидела серию цифр – тех, которые надеялась увидеть каждый раз, когда он звонил в последний месяц. Прошло пять недель с тех пор, как ты звонил и я не перезвонила. Я боялась того, что ты мне скажешь, что ты будешь злиться. Я боялась очень многого, чего не боялась раньше.
– Погоди, – сказала я Ёну. – Надо ответить. Это по работе. Репетируй, я скоро подойду.
Я ушла с телефоном по коридору в нашу комнату для гостей, которой мы пользовались как кабинетом. Закрыла дверь, заперла и села на полу у окна, прислонившись к стене, не смежной с жилой комнатой.
– Алло? – Я пыталась сгладить нервозность в голосе.
– Алло?
– Привет, Деминь. Я рада, что ты перезвонил.
– Привет, мама, – сказал ты.
– Это ты, – прошептала я, в восторге и ужасе.
Из комнаты слышалось, как Ён повторял первые строчки речи, варьируя интонацию. «Я-начинал-с-низов. Я… начинал… с низов. Я начинал с низов?»
Ты рассказал, что учишься, что работаешь и играешь на гитаре. Твои приемные родители сменили тебе имя – и не только имя, но и фамилию, так что не осталось никаких следов меня. Что это еще за чушь – Дэни