Подали первую перемену блюд, и президент Форума – человек в полосатом костюме – представил Ёна, который направился к сцене. Он постучал по микрофону, хотя тот отлично работал, когда говорил президент.
– Я начинал с низов, – сказал он, – как и многие из вас. На пути я встречал множество препятствий и испытаний, но упорно их преодолевал. И теперь я с гордостью возглавляю «Ёнтекс». Скажу без лишней скромности: мы – будущее бизнеса, потому что мы не просто фабрика, мы работаем и на благо общества. Во-первых, предоставляем работу нуждающимся. – Он посмотрел на свои заметки, потом на зрителей. Я безмолвно умоляла его продолжать. – И… во-вторых, мы содействуем подъему торговли. В-третьих, мы подстегиваем экономическое развитие в регионе и повышаем статус бизнеса в Фучжоу.
Под конец он иссяк, но закончил на сильной ноте. Наш стол захлопал, остальной зал подхватил аплодисменты.
– Спасибо, – сказал Ён.
Когда он вернулся за стол, я видела на его лице облегчение. Я положила руку ему на колено. Мы были нужны друг другу. Здесь мое место.
– Ты молодец, – сказала я.
После ужина мы пили кофе в квартире Нин и Цайланя. Женщины сели на угловой диван, мужчины – за длинный обеденный стол. Нин и Цайлань отгородили часть гостиной стеной, чтобы сделать спальню своему сыну – Филлиппу.
Дочь Люцзин и Чжао училась английскому на уровне девятого класса, хотя сама была только в восьмом.
– Она отставала, и тогда мы попросили учителя перевести ее в класс старше, – сказала Люцзин. – Только так и надо – заставлять их стараться.
– С детьми так нельзя, – сказала я. – Им нужно и поощрение.
Нин улыбнулась:
– Поощрять нужно, но в первую очередь нужно быть твердыми. Они должны учиться всему сами.
– Но к чему мы приучаем наших детей, когда вынуждаем жить с неудачами? – Я заметила, как Нин обменялась взглядами с Люцзин. – Мы можем им навредить, повлиять на их дальнейшую жизнь.
– Это в сериалах люди вечно впустую расхваливают детей, – сказала Люцзин. – Но в реальной жизни все по-другому.
– Я говорю о реальной жизни, – сказала я.
– Дети в реальной жизни не такие, как по телевизору.
– Я не говорю про телевизор. Что, у меня не может быть мнения о воспитании детей?
Люцзин подняла брови. Нин встала и одернула платье.
– Прошу прощения, загляну к Филлиппу. Ему уже пора спать, а я уверена, он даже не ложился.
В комнате было нечем дышать.
– В последнее время погода такая теплая, – сказала я Люцзин.
– Я слышала, завтра наконец будет дождь, – ответила она. – Какое облегчение.
Я ушла на кухню и прополоскала чашку. Мне хотелось снова позвонить тебе, но ты был прав: я ошиблась, я виновата. Я отказалась от твоих поисков, чтобы сидеть на приемах с этими людьми. Хранила тебя в тайне, будто это ты был ошибкой. Я вытерла руки о полотенце на крючке рядом с холодильником, и ткань зацепилась за браслет, который в прошлом году мне купил Ён. Когда я наконец выдернула полотенце, браслет показался слишком громоздким и аляповатым для моего запястья, как дразнившая меня цепь.
В гостиной Чжао говорил на свою любимую тему – о сычуанских иммигрантах.
– Вот почему мы платим, чтобы дочь училась в международной частной школе. В общественных школах одни понаехавшие.
Я села напротив него и сказала:
– Но ведь они даже не могут поступить в государственные школы.
– Вот именно. И нечего им там делать.
– Они могут учиться в сельской местности, – сказала Люцзин.
– Ты сам только что сказал, что они понаехали в общественные школы в городе, а потом говоришь, что они не могут туда поступить. Так что ты хочешь сказать? Не может быть и так, и так.
Чжао хмыкнул:
– Общественные, частные – какая разница. Суть в том, что им здесь не место.
Ён поерзал на кресле.
– Но ты же их нанимаешь, – сказала я. – Делать тебе ремонт, красить квартиру, работать на твоей фабрике. Опять ты сам себе противоречишь.
Увидев, как у Ёна пропала улыбка, я продолжала говорить, пытаясь заглушить Чжао и Люцзин, пока не вернулась Нин и не сменила тему. Я отказалась от тебя не для того, чтобы соглашаться с такими злыми мыслями. Я была хорошим человеком. Я и есть хороший человек.
– Вот потому ты ничего и не видишь. Из-за своих чертовых солнечных очков.
Входя в квартиру, Ён ударился коленом о дверь. Иногда в темных очках он казался стильным, даже немного опасным, но временами – как сегодня – просто отчаянным.
– Как я рад, что всё кончилось, – сказал он. – Речь, ужин, всё.
Он так устал. Я решила проявить доброту.
– Всем понравилась твоя речь.
– Видишь, я же говорил, что это они и хотят услышать.
Завра была суббота, и Ёна не ждала работа после обеда. Мы могли выспаться, заняться сексом. Я умылась и почистила зубы, проверила, что дверь заперта и в комнате выключен свет. Сегодня мы решили обойтись без телевизора.
Я думала, что Ён заснул, но, когда легла в постель, он заговорил:
– Итак, кто такой Деминь?
Я выключила свет в спальне, чтобы он не видел тревогу на моем лице.
– Кто?
– Пока ты была в ванной, звонил телефон. Там было написано «Деминь».
Мой телефон лежал на ночном столике экраном вверх. Там отображался пропущенный звонок от тебя, новое голосовое сообщение. Я послушаю потом, когда Ён уснет.
Я заговорила в потолок.
– Деминь – один из сямыньских клиентов начальника Ченга. Он сейчас путешествует за границей, звонит в неудобное время. Наверно, забыл про разницу во времени.
– Ясно, – сказал Ён. Кажется, его это не убедило.
Я натянула одеяло на плечи.
– Спокойной ночи.
Через минуту Ён снова заговорил. Его голос звучал словно издалека, хотя он лежал рядом.
– Когда я сегодня пришел, ты была на балконе с телефоном. Как только ты меня увидела, то сбросила звонок. Ты очень странно себя вела.
Я порадовалась, что он не видит моих покрасневших щек и не слышит забившегося сердца.
– Ты меня в чем-то обвиняешь?
– Нет.
– Я ничего не сделала. Тебе не о чем волноваться.
– Я не волнуюсь. Но ты сегодня ругалась с Чжао.
– Терпеть не могу, когда он так говорит о мигрантах. Почему ты ничего не скажешь? У «Ёнтекс» твое имя. Ты сегодня получил награду. Скажи ему заткнуться раз и навсегда.
– Я просто не обращаю на это внимания.
– А мы можем поехать в Гонконг, а не только мечтать о нем?
– После новогодних праздников. У меня много работы.
– Это же больше чем через полгода.
– Не так уж долго, да?
– Я устала от этих приемов. Ты от них не устаешь?
– Мне всё равно.
Ён со мной не ссорился. Не злился. Я снова почувствовала себя так, будто меня подвели.
Я представляла, как брошу его или он – меня. Утрату этих отношений, комфорта жизни с человеком, которого так хорошо знаешь. Я думала о ночах, когда не могла уснуть, в Ардсливиле и в рабочем общежитии, даже на кровати на Рутгерс-стрит, и какими они были долгими, какими бесконечными казались дни. Всё, чего я тогда хотела, – не быть в одиночестве. В прошлом году, когда Ён уехал по делам на три недели, я радовалась, что мне досталась вся квартира целиком, не убирала одежду, не мыла посуду, не выносила мусор. Но, когда я возвращалась с работы, квартира казалась пустой, а когда наконец засыпала, снился мне ты – десятилетний, читающий наизусть станции нью-йоркского метро, – а потом я просыпалась, не понимая, где я, ожидая увидеть тебя на соседней кровати.
Ён коснулся моей руки.
– Я сегодня хорошо выступил?
– Замечательно.
Я знала, что нужно подождать, хранить правду от Ёна и не звонить тебе, пока я не стану сильнее. Я не хотела расстраивать тебя еще больше. Йи ба верил, что поддаваться своим желаниям – признак слабости. Будь сильной, говорила я себе, хотя уже сама не понимала, что это значит. Думай, прежде чем говорить.
Но я уже не могла удержаться.
– У меня есть сын, и я его потеряла.
Слова зависли в воздухе на ужасный растянувшийся миг.
– Сын?
Я не могла ответить.
– Что значит – потеряла?
– Я родила в девятнадцать. Забеременела от соседа в деревне. Я оставила сына в Америке, потому что не смогла забрать с собой в Китай, а потом его усыновила американская семья. Недавно он вышел со мной на связь. Вот кто такой Деминь. Это его имя. Деминь Гуо. – Мне хотелось это повторить и я повторила: – Деминь Гуо.
Твое имя отдалось в спальне. Ён убрал ладонь с моей руки.
– Теперь он живет в Нью-Йорке и только что нашел меня. Мы два раза говорили по телефону.
Ён тряхнул головой, словно хотел вытряхнуть воду из ушей.
Я смотрела на мужа и пыталась заставить его посмотреть на меня. Много лет назад, когда он учился на моем курсе, его английский был неуклюжим, запинающимся. На китайском он не умолкал, но на английском почти немел, и мне казалось, что это я почему-то виновата.
– Ты оставила сына?
– Всё не так просто.
– Я не понимаю.
– Меня депортировали, ясно? Вот почему я уехала из Америки.
– Почему ты мне это говоришь только сейчас?
– Я не хотела, чтобы ты переживал.
– Поверить не могу, что ты не сказала раньше.
– Я могу объяснить.
Он не ответил.
– Ты злишься?
Он не злился. Не кричал, не хлопнул дверью, не попросил меня уйти. Вместо этого позволил прижаться к нему. Взял меня за руку и приложил ее к своей груди.
Но разве я не знала, что этим всё и кончится? Он никогда не был из тех, кто кричит.
В момент перед тем, как рассказать о тебе, мне казалось, я готова к тому, чтобы меня бросили, готова услышать хлопающую дверь, принять надвигающееся наказание. Вот почему я так долго и хранила тебя в тайне, почему больше не искала. Но Ён остался со мной – и я останусь с ним. В конце концов больше всего меня удивило собственное облегчение.
Сосед Роланда Эдриан несколько дней сидел дома. Подружка его отшила, он уже не собирался переезжать к ней в конце мая, и теперь Дэниэлу приходилось ждать, пока Эдриан освободит душ, перед тем как самому попасть в ванную, где было на двести процентов больше волос – у Эдриана росли и борода, и длинные волосы; ходячий ковер. Он так же лю