Далеко внизу двигалась вода, обнажая зонтик, массу полиэтиленовых пакетов. Река казалась суровой, решительной, но всегда раскрывала свои секреты.
Теперь двигатель парома снизил обороты – мы приближались к причалу. Матрос бросил за борт веревку. «Коулун», – услышала я одну женщину. Мы остановились, и я подняла ручку чемодана, позволяя толпе увлечь себя. Скоро я сойду на берег, на новое место. В начале, знала я, обычно лучше всего.
На мосту над рекой Гарлем дилинькала песенка фургончика с мороженым, за которой последовали фырканье и остановка автобуса. Опустилось окно в машине, полилась музыка, женщина пела: «Некоторым нужно всё и сразу…»
Мы стояли на краю летней ночи и слушали. Потом ты сложил руки у рта, наклонился над перилами и прокричал свое имя. Я присоединилась, прокричала свое, и мы позволили голосам подняться, скакать и отдаваться эхом, лететь над городом. Мое сердце разжалось. Ты быстро рос и скоро станешь выше меня, но эта игра, эта песня останутся всегда.
Мы двинулись к дому – солнце заходило за крыши, – и, когда ты побежал, я последовала за тобой, под топот ног, отставая всего на миг.
В третий раз он играл в вечер вторника. Первым из четырех, он сидел на сцене с акустической гитарой и сэмплером со всеми бэк-дорожками, которые записал дома, у себя в комнате. Снаружи приближалась к припеву уже как будто двадцатая метель за зиму, а внутри был занят только один столик, причем участниками следующей группы. От основного бара забрела случайная пара и ушла через десять секунд после начала первой песни Дэниэла. Он слышал, как они разговаривали во время его короткого приветствия (просто назваться и поздороваться; он отказался от обязательной шутки про погоду), а когда они ушли, ему хотелось бежать со сцены за ними.
Он никого не приглашал на концерты, хотя, когда играл в последний раз, две недели назад, мимо бара как раз проходил Роланд и заметил имя Дэниэла на доске снаружи, напугал его, крикнув после последней песни: «Гребаный Дэниэл Уилкинсон!»
– Ты чего не палишься? – спросил потом Роланд. – Мы же встречались два дня назад – и ты ничего не сказал про концерт. – Это была не скрытность; это была самозащита. – Только слово скажи – и я передам про тебя Тэду, зарядишь альбомчик. Но долго не жди. Пока еще никто такого не играет.
На стенах бара висели рождественские гирлянды – синие, желтые и красные точки. Дэниэл слышал, как переговариваются парни из следующей группы, заметил, что барменша сидит в телефоне.
Первые две песни получились неуверенными – голос всё еще на взводе, темп сбивчивый, – но к третьей песне, о Демине и его доппельгангере, первоначальный страх почти прогорел, и он стал играть ровнее, голос окреп, он почувствовал слова, которые пел. Между песнями он ждал не дольше, чем звучало жалкое подобие аплодисментов от следующей группы, которая наверстывала отсутствие громкости энтузиазмом.
Что заставляло его так обнажиться, продолжать делать то, что пугало до жути? Когда он играл чужую музыку или выступал с кем-то еще, было не так страшно. А это было по-другому. Роланд назвал его песни свежими, безумно честными, реальной темой, и после каждого выступления Дэниэл думал: «Вот бы мне больше никогда не приходилось этого делать». Но через несколько дней уже рассылал ссылки на свою страницу, пытался договориться насчет следующего концерта.
Он дошел до последней строфы, когда взглянул на почти пустое помещение, чувствуя ворвавшийся страх. «Сделай публике одолжение, – подумал он. – Закругляйся пораньше». Он запнулся, забыл следующую строчку. Песня зависла в свободном падении. Хотелось сбежать, в безопасность и в унижение, но он знал, что это хорошие песни, что они достойны быть услышанными, и больше всего ненавидел, что его не слушают. Он вспомнил строчку, и песня выправилась, восстановила равновесие.
Когда он отыграл сет, никто его не поздравлял. Заканчивалась очередная зима, почти через год после первого концерта Psychic Hearts в лофте, и Роланд с Нейтом записывали первый альбом. К концу февраля, через несколько дней после того, как Энджел приняла его шестой денежный перевод, она ему написала – одну строчку, от которой он рассмеялся вслух:
Белая овца возвращается в родное гнездо.
В эти дни он редко бывал дома, работал в «Трес Локос» и давал частные уроки игры на гитаре школьникам из Верхнего Вест-Сайда. Несколько раз в неделю он пересекался с Роландом, а днем в среду и пятницу преподавал в музыкальном классе в общественном центре в Чайна-тауне, где семьи большинства студентов приехали из провинции Фуцзянь, а многих детей слали жить к бабушкам и дедушкам, пока не подрастут до школы. Дети из Верхнего Вест-Сайда бесились, что Дэниэл учит их держать гитару, а родители хотят вырастить из них нового Джека Уайта (но только в свободное время – оценки прежде всего), так что он с нетерпением ждал уроков в Чайна-тауне, где дети называли его йи го и радовались, когда получалось поймать ритм песни. Они еще не научились бояться того, что покажутся некрутыми.
От метро до бара было меньше десяти кварталов, но казалось, что больше – с гитарой и оборудованием под мокрым снегом, со скользящими по тротуару ботинками. За станцией метро находилась пиццерия, и он проголодался, но лучше подождет, пока не вернется на Манхэттен. В холодильнике была еда, а он уже становился хорошим поваром, обменивался рецептами со своим соседом по квартире, совершенствовал суп, который стал достойной вариацией супа из ресторана в Фучжоу, куда его водил Леон.
Через месяц после дня рождения, пока он ужинал в одиночестве, а мать с Ёном были на работе, Дэниэл увидел в статье, которую читал в сети, картинку – Нижний Бродвей в весенний день, доставочные грузовики и такси, тележки с халялем и пожарные лестницы. Той ночью, в первый раз после приезда в Китай, он слушал песни, которые написал за лето. Музыка звучала в наушниках серебряными волнами; знакомое чувство, когда он ощутил себя собой. Хотелось подретушировать партию, так что он набросал пару аккордов, жалея, что нет с собой гитары.
Когда он решил уехать, то объяснил матери, что это не из-за Питера и Кэй, что он не выбирает их вместо нее. Она плакала. Заявление на визу уже подали. «Но мы еще увидимся», – сказал он. В аэропорт приехал Леон, и, когда Дэниэл обернулся от стойки, он увидел их вдвоем в отдалении: мать в костюме и на каблуках, Леона в кроссовках и ветровке, болтавших и смеявшихся, как старые друзья. Он сомневался, что принял правильное решение, не знал, надолго ли там останется. Может, он вернется в Фучжоу после Нового года. Так или иначе, уже просто принять какое-то решение было невероятно. Раньше он никогда не позволял себе верить собственному выбору.
Три пересадки и больше суток пути спустя он прибыл в аэропорт Сиракуз на утро Рождества. Вокруг тяжелыми медными проводами звенел английский язык и не было никого похожего на китайца. Снаружи, где он ждал Питера и Кэй, стоял мороз, а куртки он не взял.
Они подъехали и вышли из машины. «Ты наверняка устал», – сказала Кэй, крепко его обнимая. «Столько перелетов!» – Питер тоже его обнял, постучав по спине.
По дороге в Риджборо, сражаясь с джетлагом, он развлекал их забавными наблюдениями о разнице между Фучжоу и Нью-Йорком, рассказывал о дорожном движении и смоге, о меню в «Пицце Хат», о своих студентах в «Быстром английском сейчас». О том, что так далеко на юге снега нет. Ему было неприятно выставлять Эдди, Тэмми и начальника Ченга в смешном свете, но это казалось проще, чем переводить внимание на маму или на себя.
Дома он не пошел в церковь и лег спать, а когда проснулся, достал из шкафа гитару. После нескольких месяцев простоя струны оказались по-прежнему настроенными. Сменяя аккорды, разрабатывая пальцы и запястья, он вызывал красочные колебания, которые уже успел забыть: коричневые и бирюзовые, диапазоны лилового и розового, самые писклявые зеленые. Блин, как же здорово. Хотя он мог поклясться, что на грифе раньше были трещинки, которые он хотел заделать, но руки не доходили. Или он с ними разобрался до отъезда и уже забыл?
По косяку постучал Питер.
– Наконец-то воссоединились, – сказал он.
Дэниэл поднял взгляд.
– Да уж, давно не брал ее в руки. Впрочем, еще играет.
– Ничего не заметил? – Питер показал на гриф. – Я носил ее на музыкальный факультет в Карлоу, и один из профессоров порекомендовал своего знакомого, специалиста по ремонту гитар. Я решил, ей не помешают тепло и забота.
На ужин Дэниэл помог Кэй нарезать овощи и почистить картошку. «Сто лет не ел картошку», – сказал он, пока она вываливала на корж тыквенную смесь из консервной банки. На ней был лавандовый свитер, которого он раньше не видел; у Питера – такой же зеленый. «Зато мы ели рис. Много-много риса». Слышать самого себя на английском было как-то странно.
Как легко было бы просто сказать: я так много узнал, пока там жил, – давай расскажу о ней. Я был ей нужен. Но каждый раз, начиная говорить, он осекался.
Кэй передала ему корж, чтобы Дэниэл поставил в духовку. Он задвинул и закрыл дверцу. Когда он распрямился, она смотрела на него, и он испугался, что она снова заговорит о возвращении в Карлоу или на собрания АИ.
– Трудно было? – спросила она. – Жить в Китае?
Он снял прихватку.
– Китайский вернулся не сразу, но, когда вернулся, стало уже намного проще.
– Но все-таки чужая страна.
Он не знал почему, но ему не хотелось говорить Кэй, что всегда чувствовал там себя посторонним, хоть и знал язык.
– Но Фучжоу большой город, очень современный.
– Мы с твоим отцом читали статью о том, что женщины в Китае всё еще граждане второго сорта. Пожалуй, это ожидаемо при культурном предубеждении против женщин. – Кэй покачала головой. – А Полли, твоя родная мать? Должно быть, она очень храбрая, если выбрала такую карьеру.
– Всё не совсем так, – сказал он. Хотя она и была храбрая – просто Кэй не знала, в чем именно. И да, женщинам в Китае могло быть трудно – труднее, чем здесь. Но ему не нравилось так говорить о маме, пока ее нет.