– Вы слышали? – спросила Оксана. – У нас деньги, можете взя…
– Видал, Макар, – перебил Клим, – с Москвы они. Во занесло, да?
– С Москвы… Говеный городишко, на хер. Были у нас в армии москвичи, мы их в о`чки головой кунали.
Клим улыбнулся. Заплывший глаз будто бы замер посередине подмигивания. Батя прислонил ружье к столу и сел на табуретку. Предложил хозяевам угощенье, но те отказались.
– И-и-их ты… А мы, значит, старались. Ну, как знаете!
Чокнулись, выпили, закусили. За знакомство, за невест и за лесного черта, будь он неладен. Застолье пошло весело, и присутствие хозяев гостям ничуть не мешало.
Время текло чудовищно медленно. Они пили, травили байки и поливали городских, то и дело бросая липкие взгляды на диван. Верхнюю одежду никто не снял, будто незваным гостям нравилось потеть. Оксана уже не видела в этой троице людей. Тень на обоях позади Бати обросла рогами. Макар окончательно превратился в свинью, похрюкивая после дебильных шуток, не стесняясь звуков, которые издавал его необъятный живот. Клим постоянно слизывал крошки с губ и усов, и язык по-змеиному сновал туда-сюда. Люстра над ними гудела так, словно лампочки вот-вот взорвутся.
Первую бутыль уговорили быстро, и к началу второй Батя совсем окосел. Бессвязно болтал о лесах, о самогонном аппарате, о тракторе. И о земле, которая не выпускает людей со всех окрестных деревень. Макар взял его под локоть и отвел в спальню.
– Давай к нам, малой, – сказал Клим. – Третий нужен.
Ромка посмотрел на Оксану, вжался в нее, словно мог спрятаться от страшных взрослых внутри такой родной, такой теплой мамы.
– Малой, тебе уши прочистить?
– Никуда он не пойдет, – твердо сказала Оксана.
Клим с Макаром переглянулись.
– Вот так вот, – вздохнул Клим, вытирая бороду рукавом. – Не уважают нас москвичи.
Макар похрустел огурцом, облизал пальцы и швырнул пустой бутылью в Оксану. Чуточку промазал, угодив в стену над диваном. Брызнули осколки, Оксане обожгло лицо, на щеке вспыхнула кровью царапина. Макар довольно захрюкал.
– Что вам от нас надо?! – заревела Оксана сквозь слезы. – Выродки! Ублюдки конченые!
Снаружи грянул гром, в деревянных рамах задрожали стекла. Клим посмотрел в пустую кружку и покачал головой.
– Знаешь, Макар, а они не рады гостям совсем.
– Ага. Не нравимся мы им, не годимся. Прям морщатся, видал? Неженки столичные.
Оксана боялась смотреть им в глаза. Сначала в них поблескивали только огоньки похоти, но теперь… С каждой кружкой, с каждой фразой, с каждым неуловимым движением там разгоралось нечто более страшное.
– Мы ж для них никто, на хер. Слякоть деревенская, а не люди.
Клим кивнул. Прикурил Батину папиросу и сказал:
– Вот я и думаю, а чего просто так сидеть? Давай малому ухо отрежем, раз он с нами пить брезгует.
Ромка вздрогнул. Клим подтянул к себе нож, которым несколько часов назад Оксана нарезала детям торт.
– Вот, например, глаз. – Клим дотронулся до синяка. – Штука полезная, нужная. А ухо?
Макар наполнил кружки. На троих.
– Я прошу, умоляю вас… Не трогайте детей, – голос Оксаны застревал во внутренностях, выходил наружу хриплыми стонами. Она понимала, что говорит в пустоту, но не могла иначе. – Забирайте меня, что хотите делайте. Но их оставьте в покое.
Клим к ней даже не обернулся. Он подпилил ноготь, ковырнул заусенец и продолжил, глядя на Макара:
– Без уха ведь тоже все слышно. Сдалось оно ему. Может, новое потом вырастет.
Макар посмотрел на Ромку и подмигнул. Хлопнул по свободному стулу, приглашая. Оксана не могла отпустить сына, не могла разжать пальцы. Она знала, что если сейчас Ромка сядет между этими психами, то она его потеряет.
– Давай, малой, не телись, на хер. Отлипни уже от мамкиной сиськи. Когда еще деревенского самогона попробуешь?
– Прошу… – взмолилась Оксана. – Будьте людьми.
Клим почесал переносицу, подошел к дивану и взял Ромку за ухо.
– Тихо, тихо, хозяйка, не дергайся. А то ведь рубану ненароком.
Маленький кулачок выскользнул из руки Оксаны, а вместе с ним частичка чего-то большого и важного. Будто из любимой семейной фотографии выдрали кусок.
– Мам…
– Все хорошо, милый. Ты только не бойся, я здесь, рядом.
Ромка заменил за столом Батю. Он глотал слезы, дрожащими ладошками поднимал кружку и прикладывался губами к самогону. Когда Клим заставил его сделать несколько больших глотков, Ромку вырвало.
– Злючий самогон в этот раз, ага, – сказал Макар, стуча Ромку по спине. – Горло продирает дай бог.
Злючий… Эти двое как будто не чувствовали градуса, не пьянели совсем. Самогон их только раззадоривал. Делал злее.
Злилась и стихия. Раскаты грома походили на серию взрывов, от которых дом содрогался до самого фундамента. В печной трубе выл ветер. Черные окна вспыхивали багровым заревом, будто снаружи бушевал пожар.
Опрокинув очередную кружку, Клим бахнул кулаком по столу.
– Ладно, хорошо разогрелись, добро. Можно и жениться.
– Давно пора, на хер.
Оксане было плевать на себя. Она могла вытерпеть что угодно, последние месяцы брака научили ее этому. Но неспособность защитить детей сводила с ума. Она надеялась, что их отпустят, что ублюдки возьмут свое и исчезнут из их жизни. Но в глубине души Оксана понимала: их не выпустят из проклятого дома. И это она привезла детей сюда.
– Чтобы все по-честному, – проговорил Клим, – пусть невест малой выбирает.
Макар, не сводя взора с Лизы, снял бушлат и достал из кармана складной нож. Блеснуло лезвие. Он присел к невестам, диван под его тяжестью едва не развалился.
– Только чтоб, на хер, без сюрпризов. Дольше проживете.
Клим, напротив, нож отложил и слепил из ладони Ромки кулак с отставленным указательным пальцем.
– Мне выберем. Знаешь считалки? Давай любую.
У Оксаны плыло перед глазами, будто она смотрела на детей сквозь мутное стекло. Указательный палец Ромки между лапищ Клима казался зубочисткой. Лиза кивнула брату, давая молчаливое согласие. Палец уперся в нее.
– Эни, – сказал Клим, так и не дождавшись ничего от Ромки.
Палец указал на Оксану.
– Бени.
Ромка, повинуясь бородатому кукловоду, переводил палец с мамы на сестру, с сестры на маму. Влево – вправо, вправо – влево. Рики – таки, буль – буль – буль, караки – шмаки.
– Эус… Дэус… – Клим говорил медленно, словно надеялся, что Ромка подключится хотя бы к финалу. – Краснодэус…
Макар ударил по дивану и усмехнулся.
– Бац.
Выбор, конечно же, пал на Лизу.
Клим распрямился, хрустнул суставами и подошел к окну. Открыл его, запуская в дом ночь, и втянул ноздрями воздух.
– Так получше. А то развозить начинает. – Он обернулся к дивану. – Ну что, малая, пойдем на коленки.
Клим вернулся на свое место рядом с Ромкой, выпил. Макар взял Лизу за волосы и сдернул с дивана.
– Вали куда сказали, шлюха московская.
Лиза подходила короткими осторожными шажками – будто по льду пробиралась. Клим не смотрел на нее, уплетая колбасу, утаскивая в рот добычу змеиным своим языком. Он изучал трещины в столешнице и рассуждал:
– Видал, Макар, ситуация? Такая невеста у меня, а все одно хочется малому ухо отрезать.
Макар засмеялся, обдавая Оксану кислым дыханием. Он запихнул нож ей под футболку и медленно срезал лифчик. В брюхе у него клокотало, словно желудок исполнял извращенный свадебный марш.
Клим чуть отодвинулся на стуле и наконец поднял глаза к Лизе.
– Вот я и думаю. Резать? Или не резать?
Лиза была умной девочкой. Она опустилась ему на колени – на самый кончик, подальше от туловища. Но Клим сгреб ее в охапку и усадил между ног, уткнувшись пахом в стройный зад.
– Сиди, как на папке, – сказал он, расстегивая пуговицы ее рубашки, прижимаясь к спине, вдыхая запах волос. – Папка так никогда не делал? Не принято у вас, городских?
Оксана мечтала ослепнуть, только бы не смотреть на то, как Клим спускает с ее дочери джинсы, до колен стягивает трусики. Сидящий рядом с ними Ромка застыл каменным изваянием, уставившись в одну точку. Туда, где ночь несмело переваливалась через подоконник. Ромка был сильным. А вот Оксана не могла даже зажмуриться, не то что отвести взгляд. Макар кряхтел возле нее, щупал и мял соски, целовал и покусывал, но она его почти не замечала.
Клим расстегнул молнию и вытащил из штанов огромный член. Тот возвышался между бледных ног Лизы, будто ее собственный. Оттянув крайнюю плоть, Клим постучал разбухшей головкой по колечку в пупке девчонки.
– Гляди, какая конфета. Если попросишь, дам пососать.
Лиза не просила. Она упиралась руками в столешницу и дрожала всем телом. Волосы сбились на лицо, из сдвинутого лифчика торчала маленькая грудь.
Клим чуть приподнял ее, член заскользил вниз по лобку. Лиза всхлипнула. Клим резко вошел в нее, сделал пару рывков и с шумом выпустил воздух.
– Узкая какая… Макар, твой размер.
С Макара градом катился пот. Он теребил ширинку и бешено крутил головой, глядя то на Оксану, с которой уже сорвал трусы, то за стол, где Клим насаживал на себя Лизу.
Клим разошелся, запыхтел. Опрокинул Лизу на стол – на пол рухнули кружки, потек самогон. Здоровенный член хлюпал во влагалище, как сапог в луже грязи. Лиза терпела. Она не издавала ни звука, словно манекен со спущенными штанами, прижатый лицом к столешнице.
Макар окончательно потерял интерес к Оксане, в которой будто что-то хрустнуло, сломалось. Она влипла в диван и не моргая глядела на содрогания дочери. Макар, облизываясь, смотрел туда же, словно падальщик в ожидании остатков чужой трапезы.
Клим наваливался на Лизу всей тушей, наматывал волосы на кулак и с яростью вдалбливал член все глубже. Сдвинутый стол колотил в стену, скрипели доски пола. Болтающаяся под потолком люстра рассыпала по комнате юркие тени.
– Давай уже, на хер! – крикнул Макар, вытирая испарину.
Клим захрипел, раздул щеки. Приклеился к спине Лизы, катая пальцами соск