– Смелей! – приободрил Иван.
– Ну… – начал кузнец и смутился. – Смеяться будешь!
– Ничего! – успокоил Иван.
– Как ты уехал, – начал рассказ Глоба, – решил я справой заняться. Кузнечной, ясное дело. Купить кузню серебра хватало, но оказалось, чужому нельзя. Слобода согласие должна дать, а кто за пришлого слово замолвит? Почесал я в затылке и пошел в подручные наниматься. Хожу от одного кузнеца к другому, а они только смеются.
– Это с чего? – удивился Иван.
– Я самое лучшее, что у меня было, на себя надел. То, в чем на княжьем пиру сидел. Не хотел бедным выглядеть.
Иван вспомнил шелковый наряд кузнеца и улыбнулся.
– Вот и они! – вздохнул Глоба. – Чурбак разряженный пришел в подручные проситься. Какой из него кузнец? Ходил я, ходил и забрел на Подол. Гляжу – изба, кузня рядом, постучал. Выходит хозяин, кривой на левый глаз. У кузнецов это часто: отскочит окалина – и в око. Увидел меня и ну смеяться. Я злюсь: без глаза, а туда же! «Чего надобно?» – спрашивает, лыбясь. Я в сердцах и ляпни: «Свататься пришел!» Он смеяться сразу перестал. Повернулся и кричит: «Яна!» Выскакивает девка, пригожая и вся такая крепенькая! – Глоба зажмурился. – Хоть я перед тем жену похоронил, но, прости меня Боже, загляделся! Кузнец девке на меня указывает: «Знаешь его?» Та головой мотает. «А вот он тебя ведает, – говорит кузнец. – Сватается!» Девка, знамо дело, – пых! – и убежала. Засоромилась. Кузнец говорит: «Заходи, жених! Дочь моя тебя не ведает, я тоже в первый раз вижу, так расскажи, кто таков?» Зашли, сели, Яна нам пива подала. Начал я о себе рассказывать. Как дошел до того, как половцев били, Кукша, так его зовут, головой закрутил. Не верит. Ладно, думаю. «Жди тут! – говорю. – Я скоро!» Сбегал на постоялый двор, где остановился, взял мечи, которые ты в награду мне дал, прихватил мошну с серебром, по дороге бочку пива купил…»
– Бочку? – удивился Иван.
– А что? – удивился Глоба. – Кинул на плечо и припер – не велика тяжесть! Кукша тоже удивился: только не пиву. Мнил: застыдился я лжи своей и сбежал. Выложил я мечи на стол, серебро из калиты высыпал – ему и сказать нечего. Вышибли мы из бочки дно, черпнули кружками и стали дальше беседовать. Гляжу: Яна в дверях торчит, за ней люд собрался – слушают. А как поведал я, что у Великого на пиру сидел… – Глоба расправил усы.
– Ну? – поторопил Иван.
– Кукша мне и говорит: «Муж ты добрый, а вот каков кузнец – неведомо. Приходи завтра, поглядим!» Словом, допили мы пиво…
– Бочку? – не поверил Иван.
– Да что там пить! – махнул рукой Глоба. – Прихожу с утра, а Кукша головой мается, – кузнец ухмыльнулся. – Старый он со мной равняться. В кузню меня, однако, отвел. Разожгли горн, велит подкову сковать. Да это – тьфу! – Глоба плюнул. – Сделал, а он говорит: «Теперь серп!» Ну, он думал, раз я из веси, то ничего иного и не умею. Я отвечаю: «Лучше нож!» Кукша скривился: что, мол, с такого взять, – и пошел лечиться, – Глоба снова ухмыльнулся. – Нож, княже, чтоб ты знал, сковать легче, чем серп, ежели, конечно, нож простой. Кукша так и подумал. Я же обрадовался: никто за плечом стоять не будет, секретов не выглядит. Железо, дерево, кожа в кузне имеются – знай, работай! Занялся. Дотемна увивался, но успел. К вечеру Кукша приходит, а нож – вот он!
Глоба снял с пояса оружие и протянул князю. Иван взялся за ножны и потянул рукоять. Увидев клинок, едва сдержал восклицание. Волнистые линии бежали по всей его длине, сам металл отливал золотом. Князь достал из-за голенища засапожник, положил рядом. Даже на пристальный взгляд лезвия были как из одних рук.
– Кто научил?
– Хузарин один. В полоне у половцев был, сбежал и к нам прибился. Еле живого в лесу нашли. Ну, хоть веры другой, а душа божья, обогрели его, приютили, вот он и в благодарность… Через лето он уехал, но я перенял.
– А что Кукша?
– Онемел! – хмыкнул Глоба. – Стал проволоку ножом моим резать, затем по гвоздю ударил… Острие даже не затупилось. Кукша и говорит: «Старый я, Глоба, и вдовый, Яна моя – последыш, дороже ее у меня нет. За тебя с радостью отдам, но за косы к алтарю не поволоку. Поживи у меня, может, сладится. А нет, так не гневайся. С такой-то работой тебя любой примет».
– И? – спросил князь.
– Остался! – кивнул Глоба. – Я ведь не жену искал. Ну, живу, работаю. Ножи мои из рук рвут, здесь таких не умеют. Кузнецы киевские подсылать стали, чтоб к ним ушел, я не захотел. Прежде смеялись, а теперь злато-серебро сулите? Нет уж! К Яне я тоже без интереса, все Цвету забыть не мог, – Глоба вздохнул, – только гляжу: чем далее, тем более девка злится. Подходит как-то и спрашивает: «Ты ко мне в самом деле сватался или понарошку?» – «Понарошку, – отвечаю, – место себе искал». Как она мне врежет! – Глоба захохотал и почесал скулу. – Больно! Я же говорил: крепкая… Стоит, глаза молнии мечут, кулаки сжала, вижу: не уймется! Глаз выбьет или что другое, как потом работать? Схватил ее и прижал к себе. Потрепыхалась и затихла – я-то сильнее. Хотел отпустить, а тут Кукша случился. Увидел и говорит: «Ага!» Пришлось жениться…
По лицу Глобы не было видно, что он этим расстроен.
– После свадьбы Кукша мне кузню отдал, – подтвердил догадку Глоба. – Сказал: «Старый я, чтоб работать, буду внуков пестовать!» Так и живем. Это, княже, тебе! – кузнец указал на нож.
Иван полез в кошель.
– Не надо! – остановил Глоба. – Не обижай!
– Погоди! – сказал князь.
Он встал и прошел в угол. Гости являлись к нему с подарками. Князь сваливал их в сундук, даже не разглядывая – не за тем ехал. Пригодились теперь. Покопавшись, Иван выудил из сундука шелковый убрус. «Женке твоей, княже!» – сказал принесший его боярин. Княгиней не назвал, мохнорылый! Раз так…
– Себе не хочешь, жене возьми!
Глаза Глобы вспыхнули. Расшитый красными цветами по лазоревому полю, убрус был необыкновенно хорош. Кузнец представил, как зальется радостью лицо Яны, как выйдет она в церковь в обнове… Да весь Подол обзавидуется! У кого еще такой есть?
– Дорогой дар! – пытался воспротивиться Глоба. – Не по званию.
– У князя и подарок княжеский. Аль нет?
– Пожалуй! – согласился кузнец и, бережно сложив убрус, спрятал его за пазуху. – Скажи! – спросил, покончив. – Молвят: сядешь ты в Киеве?
– Кто молвит? – насторожился Иван.
– Да бают…
«Растрепали! – рассердился Иван. – А чего удивляться? Что знают двое, знает и свинья».
– Сам как думаешь? – спросил, сощурившись. – Примет люд?
– Отчего нет? – удивился кузнец. – Да за тебя все – горой! Помнят, как половцев бил! Да и я поведал…
«Это точно!» – подумал князь.
– Так сядешь или нет? – не отстал кузнец.
– Поглядим! – уклонился Иван.
– Дело твое, – не стал настаивать кузнец. – Меня просили передать: посадские за тебя! Коли что, кликни! Где найти, ведаешь.
Глоба откланялся и ушел. А Иван еще долго ходил по гриднице и улыбался.
– Аз, худый[50], раб Божий Святослав, в святом крещении Тимофей, стоящий ныне перед судием небесным, заповедаю детям, братьям и родичам своим, лучшим мужам Киева и люду его призвать на великий стол князя Галицкого и Волынского Ивана и служить ему верно, как служили мне. Бо не ведаю иного, кто болел бы так за землю русскую, кто мог обустроить и сохранить ее. Аще кто воспротивится этой воле моей, то судья ему Господь, все ведающий о делах и помыслах наших…
Митрополит читал громко, отчетливо выговаривая слова. Заполнившая собор толпа внимала в благоговейном молчании. Иван не отводил взгляда от Никодима. Митрополит был слабым местом их плана: он не любил Ивана. Помешать избранию грек не мог, а вот гадость сделать – запросто. Объявить, скажем, что князь не стоек в вере. Простому люду от этого не горячо и не холодно, а вот князья-соперники обрадуются. Им, главное, повод. Покойный Святослав, и тот не смог улестить грека. Никодим уперся и сказал: «Нет!»
Чего не сумел сделать Великий, решил хрисовул. Прибыв в Киев, Иван отнес пергамент греку. Тот рассмотрел золотую печать, поцеловал ее и только затем развернул свиток. Пробежав его глазами, поднял изумленный взор.
– Могу оставить тебе грамоту, – сказал Иван, – а могу и забрать. Мне дали, значит, и воля моя. Решай, владыка!
– Кого хочешь в патриархи? – поспешней, чем следовало, спросил Никифор.
– Дела церковные, – пожал плечами Иван, – мешаться не стану.
Огласить духовную Святослава и провести обряд Никодим согласился…
– Подойди, княже! – сказал митрополит, закончив чтение.
Иван взбежал на солею[51] и повернулся. Сотни глаз уставились на него, будто вопрошая: «Ну?» Спина Ивана похолодела, а затем стала мокрой. Как ни готовился он к этому моменту, как ни оттачивал слова и жесты, все вылетело в один миг. Иван растерянно застыл.
– Поклонись! – шепнул митрополит.
Иван согнулся, коснувшись рукой пола, и выпрямился.
– Что скажете, люди? – зычно спросил Никифор.
– А чего говорить? – крикнули из задних рядов. – Крест целовать надо!
Толпа одобрительно загомонила. Иван искоса глянул на стоявших у амвона князей. Изумление, застывшее на их лицах, еще не сошло.
– Все так мнят? Или есть супротив?
– Не тяни, владыка! – выступил Горазд, старший из киевских бояр. – Давно сговорено. Давай крест!
Никифор взял с аналоя серебряное распятие и протянул боярину.
– Присягаю великому князю Ивану на верность! Клянусь служить ему верой и правдой. Господь тому свидетель!
Горазд приложился к кресту и отошел. Следом подскочил другой.
– Присягаю!..
– Присягаю…
Лица, молодые и старые, бородатые и с чуть заметным пушком, возникали перед Иваном, люди крестились, прикладывались к кресту и уступали место следующим. Бояре, воеводы, тысяцкие, выборные от ремесленных концов – лучшие мужи киевские. В стольном граде сесть можно только их волей, против лучше не пытаться. Случалось, брали Киев на щит князья, но на столе не задерживались. Как править, если не подчиняются? Как ни велика дружина, как ни хороши вои, но на каждого из них – сто, двести киевлян. Окружат на улочке, забросают с крыш камнями, истычут копьями, порежут ножами – и все! Кончилось правление. Киевляне в своем городе хозяева. Захотят – призовут князя, захотят – прогонят. Могут бросить в поруб, могут, передумав, обратно вырубить. А то и вовсе замучить, как случилось с Игорем Святым