– Держи! – рыкнул князь.
Глоба, с интересом наблюдавший за действиями князя, спохватился и прижал батьку к ложу. Тот стонал и пытался вырваться. Будь на месте кузнеца кто-либо не столь могучий, это непременно случилось бы: даже раненый батька был силен. Иван, сжав зубы, пилил. Кузнец не обманул: пила въедалась в кость. Наконец та хрупнула и развалилась.
– Млава! – позвал князь.
Лекарка подскочила с иголкой. Князь помог ей надвинуть ткани на срез, Млава принялась шить. Получалось у нее ловко. Иван придерживал лоскуты пальцами. Малыга притих. Закончив, Млава забинтовала культю и распустила жгут. Иван дал знак Глобе отпустить раненого.
Они омыли руки и переоделись. Иван завернул отрезанную руку в использованную рубаху и задумался.
– Дай мне! – сказал Глоба, забирая сверток. – Похороню. Моя кузня обочь кладбища – не увидят.
– Пригляди за ним! – велел Иван Млаве и вышел. Следом, сунув сверток под мышку, топал кузнец. У дверей гридницы они простились. Оставшись в одиночестве, Иван, кликнул слугу и велел подать вина. Выдув целый кувшин, он рухнул на ложе и сразу уснул.
В последующие дни Иван не заходил к батьке – боялся. Там оставалась Млава. Все, что ей необходимо, приказано доставлять без промедления. Когда батька умрет, его известят…
День шел за днем, но печальной вести не было. Иван с головой погрузился в заботы. Предстояло разобраться с наследством Святослава: кого-то возвысить, кого-то отставить от дел (Горыню, к примеру), определиться с численностью дружины и челяди. За работой он забывался. Потому, увидев явившуюся Млаву, невольно вздрогнул. Лекарка выглядела смертельно уставшей. Иван весь жался.
– Иди! – сказала Млава. – Зовет!
Иван вскочил и поспешил за ней. Батька встретил его тяжелым взглядом. Он исхудал, осунулся, но умирающим более не выглядел.
– Здрав ли! – спросил князь, подходя.
Малыга в ответ только вздохнул. Иван потоптался и присел рядом.
– Ты руку мне резал? – спросил Малыга. Голос его был тихим, но твердым.
– Я! – признался Иван.
– Зачем?
– Помер бы! Смертная рожа…
– Ну, и пусть! Кому я нужен, безрукий?
– Мне! – сказал Иван. – Побратимам моим. Любаве и дитю ее, которое народится. Всем нужен. Головой своей разумной и сердцем добрым. А рука – тьфу! – Иван сплюнул на пол.
– Как до ветру ходить? – пожаловался Малыга. – Развязать гашник сумею, а завязать не выйдет.
«А ведь и вправду проблема! – подумал Иван. – Порты держатся на шнурке».
– Что-нибудь придумаем! – пообещал живо. – Не держи зла. Все из-за меня. Следовало дать Володьку Черн. Тогда б не напал.
– Ты что?! – возмутился Малыга. – Пустить волка к стаду? Да он немедля снесся бы с Берладьем, сколотил шайку и стал зорить наши земли. Сколько людей сгинуло бы! Правильно сделали, что убили! Бешеного пса подачкой не улестишь…
Ранение Малыги имело необычное следствие. К Ивану на прием попросился ромей. Князь удивился, но приказал звать. Гость оказался смугл и горбонос. Одет был просто и опрятно. Подстриженные борода и волосы, чистые, ухоженные руки. Став перед Великим, ромей поклонился.
– Радуйся, князь!
Гость говорил по-гречески, из чего следовало: не местный. Свои греки русский знали.
– И тебе – радоваться! – ответил Иван.
– Меня зовут Дмитрий, – продолжил ромей. – Я лекарь. Умею врачевать раны, извлекать из тел наконечники стрел и копий, удалять загнившие конечности и сращивать переломы.
«Где тебя раньше носило?» – подумал Иван.
– В Киеве я проездом: сопровождаю караван. Путь через Поле долог и опасен, желающих пограбить много, меня наняли лечить раненых. По милости Господа их не было. Купцы распродают товар, мне работы нет, поэтому хожу по городу и беседую с людьми. В Киеве многие говорят по-гречески. Мне здесь нравится, и я решил проситься к тебе на службу. Возьмешь?
– Тебя не ждут в Риме?
– Я военный лекарь, семьи не завел. Служил в войске, но его распустили. В Константинополе лекарей хватает, а здесь мало. Я многое умею. Можешь испытать!
– Ладно! – сказал Иван. – Идем!
Он отвел ромея к Малыге. Батька встретил их, сидя на ложе. Под спину его была засунута подушка. Млавы в ложнице не наблюдалось, что было к лучшему: не то обиделась бы.
– Ромейский лекарь! – объяснил князь батьке.
Малыга с любопытством уставился на гостя. Дмитрий, подойдя к ложу, приложил ладонь ко лбу раненого. Удовлетворенно кивнув, пощупал пульс и попросил батьку показать язык. Затем размотал повязку на культе, осмотрел подживающую рану и даже зачем-то ее понюхал. После чего снова забинтовал.
– Через день-другой может вставать! – вынес вердикт. – Рана чистая, лихорадки нет. Его хорошо лечили.
Иван перевел, Малыга довольно ухмыльнулся.
– Кто удалил ему руку? – спросил Дмитрий, когда оба вышли.
– Есть человек, – напустил туману Иван. – Как операция?
– Сделана грамотно. Мы закрываем культю иначе, но это не важно. Раненый жив и поправляется.
Иван довольно кивнул.
– Понимаю, что у тебя есть лекарь, – сказал ромей. – Значит, не нужен?
– Отчего? – не согласился Иван. – Мне и десяти лекарей мало. Хочу открыть в Киеве лекарскую школу, нужен человек, который ее возглавит. Возьмешься?
Дмитрий замялся.
– Дам дом и серебро, – сказал князь.
– Сколько? – встрепенулся ромей.
– Много! – засмеялся князь. – В Константинополе так не платят.
22
Митрополит Никодим был греком. Он родился, получил образование и подвизался в монашеском служении в самом просвещенном и культурном государстве мира, поэтому, как многие его соотечественники, считал прочие народы варварскими. С полным на то основанием. В то время как европейские короли с трудом могли нацарапать свое имя, греки зачитывались классической литературой, спорили о философии Аристотеля и Платона, сочиняли вдохновенные трактаты о вере и религии. В Константинополе с 425 года действовал университет, развивались естественные науки, работали первоклассные больницы. Греческие купцы плавали в Индию и на Цейлон, достигали берегов Китая. Общественное устройство Рима было справедливым. Благородство здесь определяло не происхождение, а личные качества. Сын пекаря мог стать логофетом, а потомок высших сановников окончить жизнь писцом.
Рим первым из государств мира отринул язычество. Теперь он нес веру другим народам. Для этого Никодим и прибыл в Киев. Русь приняла крещение давно, но язычество в ней не сдавалось. В лесах прятались селения, где идолам несли жертвы, капища встречались и возле крещеных весей. Русы не считали зазорным молиться Христу и Велесу одновременно. Их князья звались языческими именами, оставляя крестильные духовникам и летописцам. Воцерквить такой народ было задачей трудной.
Монахи по-своему честолюбивы. Если мирянин мечтает о славе и золоте, то монах – о посмертной канонизации. Святые из монахов бывают двух видов: преподобные и святители. Первые – постники и молитвенники, чей духовный подвиг угоден Богу. Вторые – епископы, митрополиты и патриархи. Они крестят народы и ведут паству путями Господними.
Никодим хотел быть святителем. Он устраивал церковь и боролся с язычеством. С последним – с сомнительным успехом. Одни князья внимали владыке, отправляя дружины разорять капища (а заодно – и веси язычников), другие делали вид, что проблемы не существует. Почтение к церкви у князей отсутствовало. Если епископы не нравились, они их изгоняли, нисколько не интересуясь мнением митрополита. Никодим помешать не мог. Интердикт[54] в православной церкви не практиковался, к тому же нес неприятные последствия: без духовного окормления княжества скатывались в ересь.
Русь оставалась варварской. Образованных людей здесь мало, зато суеверия – с избытком. В Христа здесь верили дико. Расшибали в поклонах лбы, зацеловывали иконы, хорошо еще животных в храмах не резали. Благолепия русам не хватало. А без него какой ты епископ? В Константинополе говорили: «Нет!» на просьбы русов о хиротонии, те обижались. Они считали: их постники и молитвенники не хуже греческих. Никодим в это не верил. Ему донесли: в Печерах подвизается инок. Со всей Руси течет к нему люд. Иоанн (так звали инока) – истинный чудотворец.
Никодим отправился в монастырь. Настоятель провел его в келью и послал за Иоанном. Тот заставил себя ждать. Митрополиту объяснили: инок трудится в огороде. Он взял себе правило работать, пока не кончит урок. Никодим покачал головой. Дело монаха рыться в грязи? В монастыре не хватает послушников?
Рус явился, когда митрополит устал ждать. «Чудотворец» выглядел жалко. Маленький, тощий, со всклокоченной бороденкой на скуластом лице. Ряса испачкана землей. Рус даже не соизволил отряхнуть с нее комья.
Переступив порог, Иоанн поклонился. Без почтения, как отметил Никодим.
– Зачем искал меня? – спросил рус. – Я не закончил урок.
Никодим сдержал гнев. Метать громы пока рано.
– Хотел видеть тебя, – ответил степенно.
– Я не икона, чтоб на меня глядеть, – буркнул инок.
– Как кому, – не согласился митрополит. – Говорят: тебе поклоняются.
– Я не Господь, – возразил Иоанн.
– Но чудеса творишь?
– Чудесное смертному не властно.
– Зачем же к тебе идут?
– За верой.
– Язычники? – удивился митрополит.
– Христиане.
– Им для чего?
– Крестились, но веры не обрели.
– А ты, значит, наставляешь? Как?
– Словами из Писания.
Никодим хмыкнул. О знании русами священных текстов у него было нелестное мнение.
– После встреч с тобой слепые прозревают, расслабленные ходят, – продолжил митрополит. – Это так?
– Каждому дается по молитвам его.
– Чьей силой ты это творишь? Уж не бесовской ли?
– Если сатана сатану изгоняет, – ответил Иоанн, – как устоит царство его?[55]
Митрополит засопел. Впечатление об Иоанне оказалось обманчивым. Рус не только цитировал Писание, но и сумел поставить владыку на место.