попасть внутрь…
— Чеслав Конопка? — насмешливо переспросил один из охранников. — Нима, если я расскажу, сколько здесь таких знакомых сегодня приходило…
— Королевский посол вам приятель? — вкрадчивым голосом перебила я. — Вы по утрам с ним пьете кофей и ковыряете ложечкой слоеный пирог?
— Послушай… те…
— А если нет, то почему из вашего рта так запросто вылетает его имя?
Страж несколько опешил и менее уверенно переглянулся с напарником, состроившим такую мину, что стало ясно — ребята пытались объясниться, переглядываясь, что связываться со скандальной дамочкой и ее бессловесным супругом себе дороже. Не прошло и секунды, как нам освободили дорогу.
— Ты мог мне подыграть? — процедила я сквозь зубы, когда мы поднимались по лестнице с низкими частыми ступеньками. Проклятый подол так и лез под сапоги, а из-за турнюра самой себе я казалась неповоротливой, как тумба.
— Я старался, как мог, — фыркнул Ян и добавил: — Милая.
Из открытых дверей зала, где проходила церемония, лилась музыка. Проход перекрывала толпа газетчиков, как всегда, вынужденных тереться за спинами городской знати, удобно разместившейся на выставленных рядами мягких стульях.
Награждение уже закончилось, и на сцене играл приглашенный из столицы оркестр. Мы протиснулись к кучке сочувствующих горожан, кого пригласили на вручение, но не выделили сидячего места. Быстрым взглядом я окинула зал.
Чеслав Конопка занимал почетное место в первом ряду и масленым взглядом, будто довольный кот, рассматривал хорошенькую солистку-скрипачку. Тут же, разделенные юной нимой, сидели братья Стомма. Они совершенно не походили друг на друга и на взгляд проницательного человека выглядели как незнакомцы, только из приличий разыгрывающие дружелюбность.
Спутница Кастана осторожно дотронулась до его руки пальчиками, затянутыми в кружевную перчатку, и что-то быстро застрекотала ему в ухо, когда тот склонился. От фамильярности, продемонстрированной младшим братом на публике, мэра заметно скривило. Ужасный моветон, учитывая, что его молодая супруга была младше меня на пару лет.
Наконец концерт закончился. Королевского посла под гром аплодисментов вызывали на сцену, и пространство заполнилось вспышками гравиратов.
— Сейчас! — подтолкнул меня Ян. — Пока он в центре внимания.
От волнения я даже попятилась назад. Захотелось убежать из зала и отказаться от сумасшедшей идеи.
— Он сейчас уйдет! — настаивал напарник, словно не понимая, что меня мучило ощущение, будто я занесла одну ногу над пропастью.
— Суним королевский посол! — неожиданно даже для себя выкрикнула я.
Кажется, в нашу с Яном сторону повернулся весь зал, и вместе с публикой — Чеслав Конопка. При виде меня, живой и наряженной в отчаянно смелое платье, он на короткое мгновение смутился. Народ зашушукался, а газетчики, предчувствуя отменный скандал, достойный центральных полос утренних выпусков, мгновенно защелкали гравиратами и принялись перезаряжать пластины. Не возмутился разве что Кастан, не сдержавший издевательской улыбки при виде недовольства мэра Стоммы.
— Катарина Войнич, газетный лист «Уличные хроники». Вы обвинили меня в клевете! — громко вымолвила я, от страха не чувствуя под собой ног. Стоило мне представиться, как по залу побежали встревоженные шепотки. — Вам что-нибудь говорят имена…
На одном дыхании я выпалила имена нескольких женщин, прыгнувших в Вислу с Горбатого моста. Народ возмущенно загудел, явно осуждая меня за наглость, зато газетчики словно взбесились. Чеслав нервно улыбнулся и принялся быстрым взглядом шарить по залу, видимо, в поисках охраны.
— Правда ли, что вы находились с этими девушками в близких отношениях? — продолжала настаивать я.
Тут на сцену высыпали мальчики-хористы в белых мантиях. Зал заполнили чистые детские голоса, волшебным образом успокаивающие возмущенную волну, даже пены не оставалось. Между тем королевского посла принялись спешно вытеснять со сцены.
— Проклятье, он уходит! — пробормотала я и ринулась в проход между рядами стульев.
— Стой ты! — попытался схватить меня за руку Ян.
На глазах у публики я сдернула болеро и осталась в алом открытом платье, с неприлично обнаженными молочно-белыми плечами. Стройное пение хористов стало сбиваться. В конце концов песня оборвалась, и в зале поселилась удивленно-ошарашенная тишина. Я понимала, что преступила любые приличия, лучше бы швырнула в голову мэра сапог, чем разделась, но отступать было поздно.
Мы с королевским послом смотрели глаза в глаза.
— Суним Конопка, это правда, что вы используете запрещенные в Алмерии кристаллы, подавляющие волю, и с помощью их заставляли невинных девушек заканчивать жизнь самоубийством? — чувствуя себя как во сне, выпалила я и мстительно добавила: — Как пытались это сделать с выжившей Жулитой? Или со мной?
Ко мне подскочил Ян и, сжав локоть, процедил:
— Уходим!
Вернувшись в реальность, я заметила, что со всех сторон к нам приближались стражи. Прежде чем броситься наутек и потащить меня, приятель успел подхватить с пола болеро, на которое я умудрилась наступить каблуком.
Чтобы уйти от стражи, пришлось бежать за сцену, а оттуда через узкие темные коридоры, заставленные разломанной мебелью, к черному входу. Длинной юбкой я зацепилась за гвоздь и выдрала приличный клок алой ткани. Потерялась под ногами газетчиков слетевшая с волос кокетливая шляпка.
С досадой я понимала, что если нам удастся вернуть из прокатной лавки собственную одежду, то золотые точно пойдут на оплату растерзанного вечернего наряда.
Наемный экипаж остановился в квартале от мэрской площади. Кучер открыл окошко в салон и, выглянув через решетку, заявил нам с Яном:
— А дальше ходу нет.
С удивлением я отодвинула кожаную заслонку и высунулась на улицу, увязнувшую в длинном заторе. Мимо нас в сторону центра неторопливо шагал простой люд, надевшие лучшие костюмы торговцы, принарядившиеся белошвейки, домохозяйки в крылатых чепцах.
— Надо выходить, а то не успеем, — объявила я сидевшему напротив Яну.
— Погоди, — остановил он меня, не позволяя открыть дверь. — Ты же не пойдешь в толпу полуголая?
С недоумением я оглядела помятое платье. Пара пуговиц на болеро оторвалась, вместо них жалко свисали нитки, и в разрезе мелькала открытая низким лифом ложбинка между грудями. Я резко запахнула полы, пряча обнаженную плоть. Безуспешно скрывая ухмылку, Ян снял сюртук и протянул мне:
— Не мерзни.
— Надеюсь, что это ты замерзнешь, заболеешь и умрешь от чахотки, — проворчала я.
— Честно, я не пялился на твою грудь, если ты злишься из-за этого.
— Ян! — возмущенно охнула я и принялась проворно застегивать пуговицы сюртука, пахнущего лавандовыми шариками и терпким мужским благовонием. — Разве не знаешь, что иногда лучше что-нибудь жевать, чем говорить! С каких пор ты стал вести себя как…
— Как кто? — полюбопытствовал он с широкой ухмылкой.
— Как мужчина! — рассерженно воскликнула я и сбежала из кареты.
— Я и есть мужчина! — донеслось из салона.
— Я закрыла уши и не слышу тебя!
На площади творилось невероятное столпотворение, и к эшафоту было не пробраться. Народ забирался на фонарные столбы, надеясь оттуда разглядеть деревянный помост. С балконов и из окон «Грант Отеля» за площадью подсматривала публика поприличнее и подороже.
Не оставалось никаких сомнений, что наш план действовал. Весенние театральные представления проводили уже лет пять, но впервые спектакль вызывал ажиотаж. Ведь все горожане, начиная с прачек и заканчивая молоденькой женой мэра, желали проверить скандальную сплетню о том, что в представлении примет участие первая красавица Гнездича, актерка Жулита, по чудовищной ошибке газетчика Пиотра Кравчика записанная в утопленницы.
— Хоть на фонарный столб забирайся, — буркнула я, за плотной стеной из зрительских спин неспособная разглядеть даже эшафот и то, что на нем происходило.
Ян огляделся и вдруг спросил:
— Как ты относишься к высоте?
— Сдержанно.
Мне моментально вспомнилось, как всего несколько дней назад я стояла на тонкой гибкой доске, протянутой в заброшенной башне, и молила Святых Угодников сохранить мне жизнь.
— Трусишь?
— Ты даже не сказал, куда предлагаешь пойти, — отозвалась я, и Ян указал пальцем на здание мэрии. — Ты, верно, сбрендил, — отозвалась я.
— Трусиха, — хохотнул приятель, и мне пришлось приложить усилия, чтобы не отставать от него ни на шаг, хотя ноги безбожно путались в длинной юбке.
Мы пробрались в здание мэрии через подвальное окно, а оттуда в темноте гулких коридоров, по длинным мраморным лестницам мы забрались на пыльный чердак и пришли к закрытой двери на крышу.
Ян подергал навесной замок с хитрым лючком.
— Превосходный план, — хмыкнула я, отодвигая растерявшегося приятеля в сторону. — Ты думал, что они специально держат открытыми двери, чтобы мы с комфортом поглазели на Жулиту?
С сердитым видом я вытащила из сумки жестяную коробочку с иголками, нитками и шпильками для волос, оставшимися с тех времен, когда у меня была длинная косица. Под изумленным взглядом Яна я принялась ковыряться в замочной скважине шпилькой, пытаясь усиками нащупать тонкую пружинку. Механизм щелкнул, и замочная петелька вышла из гнезда.
— Только посмей рассказать об этом отцу! — предупредила я.
На крыше гулял злой ветер, но забитая людьми площадь лежала точно на ладони и походила на темное неспокойное озеро. На озаренном ровными магическими факелами эшафоте крошечные актеры изображали сцену из пьесы, но их усиленные магическим кристаллом голоса перекрикивали даже людской гвалт. Когда появилась Жулита и над площадью разнесся ее по-детски сладкий фальцет, толпа взревела.
Чувствуя невыразимую легкость — шагни с крыши и взлетишь, я подняла голову к небу. Ветер раздул облака, и в чистой кляксе весело подмигивали звезды.
— Ката, — позвал меня Ян.
— Да?
— Когда сегодня днем я говорил, что готов пойти с тобой к молельщику, — я не шутил.