Опешив, я повернулась к приятелю. Оказалось, что он разглядывал меня внимательным немигающим взглядом. От ожиданий, прятавшихся в этом самом взгляде, становилось не по себе.
— Я бы хотел жить с тобой, как простой человек, — совершенно серьезно произнес Ян. — День за днем заботиться о тебе, в родительский день[13] приходить в аптекарскую лавку, есть твою похлебку из бобовой пасты. Вот так, тихо, незаметно, жить с тобой до самого конца, пока сможем…
Между нами повисло выжидательное молчание. Меня охватывало смятение, и все правильные слова выветрились из головы. Проклятье, он был моим единственным близким другом!
— Я благодарна, что ты выбрал меня, — тихо произнесла я и постучала себя по груди озябшей ладонью, — но вот здесь сейчас нет места.
— Ты влюблена в того мужчину? — упавшим голосом переспросил он.
Я кивнула.
— Но ведь ты не знаешь, что он за человек…
— Все это неважно, — покачала я головой. — Моя любовь — безответна и ничего не требует взамен. Он не виноват, что невольно заставил меня трепетать. Когда-нибудь мое сердце успокоится, в груди станет не так тесно, и в этот день, если ты все еще захочешь заботиться обо мне, я без колебаний пойду с тобой к молельщику, но не сейчас.
Некоторое время Ян пытливо вглядывался в мое лицо.
— Ясно. — Он отвернулся, оперся о парапет и с хмурым видом принялся смотреть на людской взволнованный океан, заливший площадь.
— Эй! — Я подтолкнула его локтем. — Ты что, обиделся?
— Нет, с чего мне обижаться? — отозвался он. — Впервые в жизни признался ниме, а она отшила меня за три секунды. Чувствую себя неудачником.
— Да брось, — заискивающе улыбнулась я. — У тебя просто слишком сильный соперник.
— А если бы ты выбирала между мной и Стоммой? — вдруг с ревнивой интонацией вопросил Ян.
— Конечно, я бы выбрала Кастана, — не задумываясь, ответила я.
— Чем он-то лучше? — возмутился приятель.
— У него денег больше. — Я сверкнула хулиганской улыбкой и принялась загибать пальцы, подсчитывая богатства судебного заступника: — Огромный особняк, слуги, конюшня с гнедыми, дорогие экипажи. Однозначно, я бы каталась как сыр в масле.
— Ты меркантильная, — буркнул Ян.
— Это называется трезвым взглядом на жизнь!
— Знаешь что?
— А?
— Не разговаривай со мной, — фыркнул приятель и вдруг направился к чердачной двери.
— Ты куда? — Я бросилась следом.
— Не хочу заболеть и умереть от чахотки, — проворчал он. — Я уже замерз, так что до «умереть» осталось только «заболеть». Ты обязана купить мне что-нибудь горячего!
— Это еще почему?
— Потому что из нас двоих отшили именно меня! И кто? Меркантильная газетчица, которая думает только о дорогих каретах!
IVСЛЕПАЯ ЛЮБОВЬ
Я разложила лист мелованной бумаги, подстелила под руку промокашку, опустила в чернильницу перо и замерла в нерешительности, пытаясь в уме подобрать слова. Но в голову лезли сплошные глупости, ничего серьезного. И бестолковое сердце, бьющееся в грудной клетке с такой силой, будто хотело проломить ребра, никак не добавляло трезвости мышлению.
На кончике пера собралась крупная черная клякса.
— Проклятье…
Разгладив линейкой чистый лист, я стала писать неровным беглым почерком, с прыгающими острыми буквами, отражавшими мой характер, колючий, стремительный и непостоянный.
«У меня заказ к ночному посыльному, но я не знаю, как правильно его разместить или сколько денег мне понадобится. Даже не знаю, это письмо… Доберется ли оно к тебе?
Я Катарина Войнич, и мне надо с тобой увидеться. Если скажешь снова не смотреть, то я завяжу глаза. Если прикажешь молчать, то не издам ни звука. Все, чего я хочу, чтобы ты пришел. Этого уже было бы вполне достаточно. Так что считай, что это приглашение на свидание вечером третьего дня. Ты его примешь?»
Перечитав письмо несколько раз, я свернула его, приложила восковую печать и поднялась из-за стола, пока меня не покинула смелость. Выйдя со двора, я оглянулась через плечо, чтобы проверить, не следит ли за мной из окна аптекарской лавки отец, а потом звонко свистнула, призывая соседского мальчишку-посыльного.
Он вынырнул из-за забора и вперил в меня выжидательный взгляд темных, как черные черешни, глаз. Я подкинула ему медяк и постреленок ловко поймал монетку на лету. Попробовал на зуб — не сунула ли пустышку.
— Отдашь ему? — Я показала запечатанное письмо и бусы из десяти медяков, нанизанных на холщовую веревочку.
— И кулек засахаренных орешков, — принялся торговаться он.
— Идет!
Мальчишка кивнул, спрятался за забором. Через некоторое время важной походкой он вышел из калитки и забрал письмо.
— Про орешки не забудь! — убегая, прикрикнул он и ловко перебежал дорогу перед почтовой каретой.
Увидев меня, почтальон, уже лет десять доставлявший письма и бандероли в Косой переулок, натянул поводья, заставляя медлительную кобылку остановиться.
— Катаринка, слышала небось уже?
— Что, дядюшка?
— Посла-то этого проклятущего, который девиц молодых поубивал, сегодня в ночь арестовали! Так что с тебя скоро браслеты снимут. Попомни мои слова, Катаринка! Как пить дать, снимут!
Он прикрикнул на старую кобылку, заставляя ту дернуть тяжелую почтовую повозку. Карета уже скрылась за крутым поворотом, а я по-прежнему стояла в воротах, боясь поверить, что снова стала свободной.
Вечером Гнездич заполнили листовки с горячей новостью. Чеслава Конопку арестовали, когда он пытался сбежать из города, прихватив с собой сундук с закладными на родовые земли, украшениями жены и десятью фунтами золота.
Контора Кастана Стоммы подавляла роскошью. С порога полы застилали ковры, на окнах висели тяжелые портьеры, шитые золотыми нитками. На ровных стенах в рамочках висели дипломы, благодарственные письма и большой портрет самого судебного заступника, выполненный масляными красками.
Секретарь, худенький очкарик в дорогущем костюме, сидел за таким шикарным столом, о каком шеф «Уличных хроник» мог разве что на ночь мечтать, да и то мечта эта была бы одной из самых смелых в его жизни.
При моем появлении юноша оторвался от чистописания и отложил золотое перо с эмблемой столичного торгового дома канцелярских товаров, где обычный лист писчей бумаги стоил в четверть газетного рулона.
— Добрый день, — поздоровалась я, хотя за окном шумело раннее утро.
Откровенно говоря, мне осталось неясным, какого беса Кастан пожелал встретиться ни свет ни заря, хотя знал, как сильно я любила поспать. Видимо, он мучился бессонницей и, чтобы клиенты не думали наслаждаться жизнью, заставлял их вставать с первыми петухами. А заодно и секретаря, выглядевшего на раздражение свеженьким и собранным.
— Здравствуйте, нима Войнич. Я предупрежу сунима Стомму, что вы уже здесь.
Он назвал меня по имени, хотя мы прежде не виделись. Видимо, в конторах дорогих судебных заступников хорошим тоном считалось знать внешность клиентов еще до первого официального знакомства.
Я кивнула и проследила, как он на короткое время скрылся за тяжелой дубовой дверью с бронзовыми ручками, но немедленно появился обратно и пригласил меня войти.
— Доброе утро, Катарина. — С короткой улыбкой судебный заступник поднялся из-за стола, машинально застегнул камзол и указал на кресло, предлагая присаживаться. — Чудесно выглядите.
— Я вчера легла гораздо позже полуночи, поэтому, откровенно говоря, мое утро не настолько доброе, насколько ваше. Тем более что перед уходом из дома я сделала глупость и посмотрела в зеркало.
Я с комфортом устроилась в кресле перед антикварным столиком с резными ножками и танцующими цаплями, нарисованными на круглой столешнице. Невольно захотелось закрыть глаза и сладко задремать.
— Почему вы никогда не принимаете моих комплиментов? — с искренним любопытством поинтересовался Кастан и уселся напротив.
— Не люблю, когда мне лгут в лицо.
— Я полагал, что все газетчики — любители приврать, — с иронией парировал собеседник, похоже, получавший искреннее удовольствие от наших бесконечных пикировок.
— Как и судебные заступники, — не осталась я в долгу.
Наверное, мы бы пол-утра препирались, не уступая друг другу ни одной словесной пяди, но дверь в кабинет отворилась, и секретарь Кастана тихонечко ввез тележку с тарелками, накрытыми серебряными колпаками. Сильно запахло едой и кофеем.
— Надеюсь, вы не откажетесь позавтракать со мной? — предупреждая вопросы, пояснил Кастан.
Помощник заступника с видом фокусника открыл колпаки. На фарфоровых тарелках подрагивали желтые кругляши идеально круглой глазуньи, исходила дымком обваренная зеленая спаржа и масляно поблескивали ломтики поджаренной булки.
— Завтрак специально для вас готовил шеф-повар «Грант Отеля», — с многозначительной интонацией пояснил парень, видимо, надеясь меня удивить.
— Он использует для глазуньи какие-то особенные яйца? Может, петушиные? — фыркнула я, когда передо мной на столик была поставлена тарелка.
Секретарь растерялся, а Кастан любезно уточнил:
— Вы предпочитаете на завтрак что-то другое? Я могу немедленно отослать…
— Откровенно говоря, на завтрак я предпочитаю спать, — грубовато перебила я внимательного хозяина, — так что надеюсь, Кастан, вы меня заставили подняться на рассвете не для того, чтобы просто накормить яичницей, неважно, из чьих яиц.
Судебный заступник подавил улыбку и, взявшись за приборы, кивнул помощнику:
— Передайте ниме Войнич письмо, которое мы вчера ночью получили из мирового суда.
Передо мной лег конверт со вскрытой сургучной печатью. Дрожащими руками я развернула послание и пробежала быстрым взглядом по написанным каллиграфическим почерком строкам.
«В связи с отставкой сунима Чеслава Конопки и его арестом по подозрению в убийстве шестнадцати человек, пятнадцать из которых девицы, не достигшие возраст