— Нима Войнич, что-то ты сегодня припозднилась, — отвлек меня от размышлений гнусавенький голос Пиотра Кравчика, газетчика из «Вестей Гнездича».
С елейной улыбкой на устах я повернулась к худосочному типу с изъеденным оспой лицом.
— Суним Кравчик, давно не виделись.
И не видеть бы тебя еще столько же, змеюка подколодная!
За его плечом маячил помощник, мальчишка лет семнадцати с гравиратом на плече. Пиотра я не любила даже не за самомнение и не за личные карточки с гербом «Вестей Гнездича» на лицевой стороне, а за личного школяра.
— Вот скажи, Катарина, — обнажая потемневшие от жевательного табака зубы, улыбнулся Пиотр, — как ты выживаешь в нашем ремесле, если все время оказываешься последней? Хочешь совершенно бесплатный совет?
— Суним Кравчик, вы обычно столько советов даете… Не боитесь, что придется подвинуться на тепленьком местечке, если ими кто-нибудь воспользуется? — недвусмысленно намекнула я, чтобы он закрыл рот.
Пиотр действительно закрыл рот, да так, что щелкнули зубы.
— Снимай окна, и поехали отсюда, — не сводя с меня уничижительного взгляда, рыкнул он помощнику.
— Так мы же только приехали… — слабенько воспротивился тот, и у меня вырвался издевательский смешок. Пиотр злобно зыркнул в сторону мальчишки. Бедняга мгновенно принялся расчехлять гравират с кожаной гармошкой мехов и большим объективом.
— Подвиньтесь, нима Войнич, — с официозом велел Кравчик и махнул рукой. — Вы нам вид загораживаете.
И тут из-за поворота показался закрытый экипаж без опознавательных гербов, запряженный ходкой лошадкой. Заставляя народ расступиться, карета проехала к особняку, и газетчики взбурлили, пытаясь угадать, кто же прятался за кожаными занавесками. Стражи открыли ворота. Неизвестный визитер беспрепятственно въехал во двор.
— Как только выйдет, снимай! — рявкнул Пиотр своему помощнику, когда дверца кареты отворилась.
Пока высокий суним в дорогом плаще спускался с подножки, улица заполнилась щелчками гравиратов. С безразличным видом мужчина повернулся к толпе, и через объектив я разглядела известного на весь город судебного заступника Кастана Стомму, обладателя ледяных серых глаз, породистого лица и старшего брата-мэра.
С разочарованным видом народ принялся чехлить гравираты, ведь печатать портреты Стоммы-младшего решился бы лишь отчаянный смельчак или откровенный кретин. Последний газетный лист, написавший сплетню о его предположительном романе с третьей принцессой Алмерии, оказался втянутым в долгое судебное разбирательство и в итоге с центральных переулков переселился на новостные щиты, стоявшие за городскими стенами.
Пусть «Уличные хроники» печатались на желтой бумаге[6] да и вывешивались на небольших рыночных площадях, где публика знала грамоту через одного, но гравюра судебного заступника, пускай и самого желанного холостяка Гнездича, точно не стоила последующих тяжб.
— Расходитесь, господа, — громко произнес он притихшей толпе, и некоторые газетчики принялись собирать вещи.
Удовлетворившись произведенным эффектом, Кастан твердой походкой направился к крыльцу, но вдруг помедлил. Снова повернувшись к улице, он обвел нас, газетчиков, долгим взглядом, а потом вдруг уставился прямо на меня. Некоторое время мы разглядывали друг друга с безопасного расстояния, а потом судебный заступник махнул рукой, точно приглашая меня составить ему компанию. Не понимая, чего он хочет, я пару раз хлопнула ресницами.
— Вы! — определенно указал он рукой, затянутой в перчатку. — Шустро идите сюда!
Народ опешил. Впрочем, я тоже и на всякий случай ткнула пальцем себе в грудь, уточняя, не ошибся ли суним Стомма адресом.
— Разве вы приехали не за интервью?
— А?!
Даже на расстоянии мне удалось разглядеть, как брови мужчины недоуменно изогнулись. В моей голове галопом заскакали лихорадочные мысли. Соблазн получить уникальные оттиски был огромным… как и опасения оказаться разоблаченной. Очень живо вспоминалось, с каким непритворным изумлением меня, кубарем вывалившуюся из шкафа, разглядывала полуобнаженная актерка.
— Суним Стомма! Я представляю «Вести Гнездича»! — воспользовавшись моментом, завопил, как бешеный, Пиотр.
— Так вы идете? — с нетерпением в голосе подогнал меня Кастан.
— Надеюсь, суним Кравчик, вы достаточно согрели для меня свое место? — пробормотала я и, толкнув нахально встрявшего конкурента, ринулась к воротам.
Ощущая волну всеобщей ненависти, я прошмыгнула сквозь приоткрытые стражами кованые створки и нагнала судебного заступника.
— Никогда не видел столь застенчивой газетчицы, — буркнул он недовольно.
— Почему вы выбрали меня? — полюбопытствовала я.
— У вас честные глаза.
Ошалелая от происходящего горничная проводила нас в роскошный будуар, где в компании импресарио Савушки страдала театральная звезда. В комнате тяжело пахло розовым благовонием и старой пудрой. Осторожно отодвигая пальцем закрытые портьеры, усач в желтом камзоле, делавшем его похожим на пузатую канарейку, украдкой подглядывал за толпой на улице.
При нашем появлении Жулита вскрикнула:
— Кастан, спасите мою жизнь!
Она явно переигрывала и выглядела до нелепости больной, но сунима Стомму, похоже, совершенно не волновало поведение клиентов, пока они платили золотые. Он был абсолютно непроницаем к наигранным слезам.
— Слышал, что они прислали письмо с просьбой не приезжать на вечерний спектакль? — Он плеснул из графина в стакан воды и заменил бокал с алкоголем в руках актерки.
— Они посмели дать мне от ворот поворот! — Жулита сделала пару больших глотков, даже не осознав, что пьет простую воду. — Представляете? Им не понравилось, что я невинно беседовала с поклонником своего таланта в гримерной комнате. Сказали, что это непристойно!
Конечно, невинно… Я едва слышно хмыкнула, чем невольно привлекла к себе всеобщее внимание.
— Помощница иллюзиониста? — нахмурилась Жулита.
В комнате наступила настороженная тишина. Я оцепенела.
Актерка поднялась и приблизилась ко мне. От нее сильно пахло алкоголем.
— Это ведь ты вчера выпала из волшебного шкафа?
Я покосилась на Кастана Стомму. На лице того мелькнуло такое выражение, будто он раз и навсегда решил, что у его знаменитой клиентки от распутства съехала крыша.
— Газетчица Войнич, — не растерялась я и ловким жестом сунула под нос девице личную карточку. — «Уличные хроники». Суним Сто…
— Ты притащил сюда одну из них?! — взвизгнула театральная звезда и указала пальцем в зашторенное окно.
— Вы же хотите вернуться на подмостки? — спокойно уточнил судебный заступник.
Прима переглянулась с импресарио и неуверенно кивнула.
— Нима Войнич — ваш пропуск обратно в театр. Расскажите городу о том, какое ужасное недоразумение произошло вчера вечером, а милая Катарина поможет людям узнать о нем, — предложил Кастан.
Последовала очередная пауза.
— Дорогуша, слова твоего судебного заступника кажутся логичными… — попытался вставить осторожное слово Савушка и нервическим жестом обтер рот.
— Заткнись ты! — Жулита махнула рукой. — Я думаю!
Она действительно напряженно думала и грызла ноготь.
— Но ведь «Уличные хроники» даже у центральных ворот не вывешивают, — после долгого молчания изрекла актерка.
— Зато на рыночных площадях нас просто обожают, — вставила я, вытаскивая из сумки видавший виды гравират. — Откройте шторы и поверните кресло к свету.
Импресарио немедленно рванул портьеры, позволяя солнечным лучам ворваться в душное полутемное царство.
— Почему мне эта штука кажется такой знакомой? — пробормотала актерка и, плюхнувшись в кресло, приняла образ оболганной невинности…
Когда интервью закончилось, я проверила пластинки с гравировкой на свет. Оттиски получились отличные, четкие, крупные, хоть сейчас вывешивай портреты раскаявшейся Жулиты на новостные щиты. Во время интервью она плакала с такой искренностью, что вызвала бы сочувствие даже у столетнего сухаря.
— «Молнию» и колонку выпустят завтра утром, — объявила я, убирая пластины в деревянный ящичек.
Актерка слабо махнула рукой.
— Если вы закончили, то я отвезу вас в контору, — предложил Кастан Стомма.
— Я лучше своим ходом.
Становилось не по себе от мысли, что проницательный судебный заступник сложил воедино комбинацию из газетчицы с честными глазами, волшебного шкафа и утреннего скандала.
— Я отвезу вас. — Мы на мгновение встретились глазами, и стало ясно, что он действительно хотел бы задать пару неприятных вопросов.
— Ну, раз нам по пути… — вынужденно согласилась я.
У Кастана Стоммы оказалась самая удобная карета, в какой мне приходилось ездить за всю сознательную жизнь, с мягкими кожаными сиденьями и потолком, затянутым натуральной замшей. Она не билась по брусчатке в предсмертных конвульсиях, подобно наемным кебам, а мягко покачивалась на рессорах. Выезжая со двора, я немного отодвинула кожаную занавеску и глянула на газетчиков, провожавших экипаж недобрыми взглядами.
— Катарина Войнич, газетный лист «Уличные хроники», — произнес Кастан, привлекая мое внимание.
— Простите?
Он продемонстрировал мою личную карточку с гербом «Уличных хроник» в уголке, врученную мною Жулите.
— Давно вы в ремесле?
— Около трех лет, — копируя светский тон собеседника, ответила я.
— Чем занимались прежде?
— Училась игре на клавесинах и заграничным языкам в Институте благородных девиц.
— Почему не доучились? — От ледяных глаз судебного заступника, наверное, замерзла бы вода в стакане.
— Видимо, оказалась не столь благородной, как требовали правила, — отозвалась я. — О чем вы хотели поговорить?
Губы Кастана тронула усмешка, едва заметная, как будто только дрогнул уголок губ, но аристократическое лицо немыслимым образом приобрело столько мужской привлекательности, что, наверное, у монашки екнуло бы сердце. Не зря за Стоммой-младшим ходила слава сердцееда.