– У нас, может, и заправляют всякие кретины, – ответствовал Хоторн, – но уж по части автомобилей мы точно утерли вам нос, камрад.
– Брешешь ты всё, Чеви.
Портовые свистки пели над пиками мачт, верхушками пальм и остриями шпилей. Они пели ночи напролет, вспоминая с тоской сонную оцепенелость штиля и неистовость штормов.
Тайная музыка океана. Я слышал ее в своих снах, я слышал ее всегда – только не знал, что за корабли, приходящие на Землю из неведомых краев, подают мне эти сигналы?
Вечерняя звезда проступила надменно и чинно – брильянтовой заколкой на закатной парче. Она напомнила мне ту безделицу из белого металла, что прислал, благодаря за японские снасти, дедушка Тритон. Возможно, то был намек? Возможно, он уже тогда знал?
Когда пришла ночная тьма, свет звезды стал особенно ярок. Он слепил. Она была уже не тайным знаком – но навязчивым бредом. Чертила в моем воображении причудливые горы, пышные цветники, изящные дворцы.
Это моя родина шлет мне привет. Моя Атлантида.
В преданиях и предметах глухой старины, сокрытых густой пылью и мхом, мне видятся знаки непрерывности. Тайные письмена, что повествуют об измерениях, где минувшее – всё еще живо. Где обретается то, что навеки было сокрыто от нас. Всегда. Нетленно. Неизменно.
В закате, в увитых плющом ржавых фермах, в замшелых нагромождениях каменных руин, источенных дождями дольменах – еще слышен заблудившийся отзвук минувших эпох. Они не мертвы. Они просто спят. Цитадель, выстроенная из веков, в такие мгновения как никогда близка.
Ульяна встречала меня на пристани. В венке из белых цветов, в белоснежном платье, длинным подолом которого играл бриз. Раньше я не мог представить ее в подобном наряде, но здесь он был уместен. Куда уместнее моего мятого макинтоша, мятой шляпы, кругов под глазами и трехдневной щетины.
В первый вечер на Атлантиде я выпил за здоровье Свански. Коктейль с зонтиком и оливкой. Да, у них тут нашелся бар. Сколько угодно этого добра.
В первую ночь мне приснился сон. Впервые в нем не было самой Атлантиды.
Зато в нем был почтальон, который постучался в нашу с Ульяной дверь. Он принес телеграмму от товарища Кожухова:
«Отличная работа Параноик зпт горжусь тобой вскл всё идет по плану зпт жди инструкций тчк».
Проснувшись, я уткнулся носом в затылок Ульяны, обнял, прижал ее к себе. Она прошептала что-то в полусне.
– Слушай, а здесь есть телеграф? – спросил я одними губами.
Она спала.
У меня было такое чувство, что каким бы ни был ее ответ – это уже ничего не изменит.
Шестое чувство подсказывало.
Владимир КомпаниецКУКОЛКИ-МАЛЫШКИ
Могу ли я хоть кому-то поведать о том, что произошло со мной? Доверить другому человеку кошмар, свидетелем которого я стал, и тем самым, возможно, навлечь на него опасность? Если, конечно, произошедшее не плод моего воспаленного мозга, а реальность, такая же, как стоящая передо мной на столе печатная машинка, или початая бутылка виски, или лежащий в кармане пиджака «дерринджер» – смертоносный малыш, с никелированным стволом и черной обоймой, вмещающей пять патронов. Ну, что же, вскоре всё встанет на свои места, и истина, какой бы она ни была, предстанет передо мной во всей красе. А пока у меня еще есть время, я запишу всё, что со мной произошло. И если этот кошмар всего лишь плод моего воспаленного мозга, то записи станут ярким свидетельством моего безумия. Если же нет, если этой ночью со мной произойдет нечто ужасное, я искренне надеюсь, что записи попадут в руки человека смелого и решительного, который не побоится придать их огласке и передаст мою исповедь в газеты.
С чего же начать? Пожалуй, с того утреннего звонка…
Чуть больше месяца назад я был поднят с постели настойчивым звонком телефона.
– Мистер Воннегут? – осведомился незнакомый прокуренный голос.
– Да, – машинально ответил я.
– Это из полиции, – и прокашлявшись, на другом конце трубки продолжили: – Моя фамилия Дженкинс. Я звоню по поводу вашего начальника. Ваш телефон записан первым в его книжке…
– Что-то с мистером Гаррисоном? – встревоженно спросил я, сбрасывая остатки сна.
– Он найден мертвым, в своем доме.
– О боже! – выдохнул я.
– Мои соболезнования, – сказал полицейский и тут же вернулся к делу. – Вы не могли бы ответить на некоторые вопросы?
– Конечно, я готов помочь.
– Прекрасно. Тогда жду вас сегодня, после часа, в семнадцатом участке. Знаете, где это?
Я сказал, что хорошо знаю город, и, попрощавшись, положил трубку.
«Вот тебе и на, – подумал я, – похоже, удача сама идет в руки».
Смерть Гаррисона открывала мне перспективы, о которых я раньше мог только мечтать. Как его заместитель, я был первым претендентом на пост главы нью-йоркского отделения компании.
На подоконнике стоял стакан с остатками виски, я сделал небольшой глоток и снова потянулся к телефону: нужно предупредить членов правления о том, что в компании назрели кадровые перестановки.
Я бы не хотел, чтобы у того, кто прочтет эти записи, сложилось неправильное представление обо мне. Я совсем не тот прожженный карьерист, что готов идти по трупам для достижения своих целей. Боже упаси, ничего подобного! Просто, ну вы знаете, как это бывает: старик-начальник, который давным-давно стал свадебным генералом, и молодой перспективный заместитель, выполняющий всю его работу, в ожидании, когда же босс соизволит уйти на заслуженный отдых и дать дорогу молодым. Ведь молодым нужно жить, работать, заводить семью, а мир устроен так, что на всё это нужны деньги, и чем больше вы зарабатываете, тем крепче стоите на ногах и тем больше можете себе позволить.
Потратив около получаса на разговоры, я взглянул на часы. Стрелка уверенно приближалась к одиннадцати. Субботнее утро пролетает быстро. Я наконец слез с дивана и убрал остатки вчерашней попойки. По пятницам я иногда расслабляюсь в небольшой компании в баре у Шона. Иногда беру с собой бутылку виски и полночи допиваю, глядя, как светлеет небо за окном спальни. В общем, нормальная холостяцкая жизнь, иногда скрашенная визитами «ночных бабочек» или шумными вечеринками, на которых собираются такие же одиночки, чтобы доказать самим себе, что в жизни у них всё не хуже, чем у других.
Еще у меня была Керолайн. Конечно, это не поступок джентльмена – вспоминать ее имя в записях, которые наверняка попадут на глаза постороннему, но поскольку она занимает важное место в этой истории, я ничего скрывать не намерен. Да, мы с Керолайн любили друг друга, хотя она и была замужем. Ее муж, известный художник-авангардист, малевал всякую чушь, покрывая полотна несуразными черными пятнами поверх кроваво-красных разводов. Но эту мазню с радостью выставляли лучшие галереи Манхэттена, и за них он отгребал немало денег.
Керолайн была еще одной причиной, из-за которой я не сильно расстроился, узнав о том, что место моего начальника освободилось. Получив эту должность, я, наконец, смог бы предложить ей переехать ко мне, будучи уверенным, что теперь могу обеспечить ее не хуже супруга.
Приняв душ и перекусив на скорую руку, я вызвал такси и отправился на встречу в семнадцатый полицейский участок.
Справившись у офицера на входе, где найти детектива Дженкинса, я быстро нашел нужный кабинет и тихо постучал.
– Войдите! – прохрипел знакомый мне голос.
Я вошел и тут же оказался окутан клубами вонючего сигарного дыма.
Когда глаза привыкли к едкой вони, я разглядел сидящего за столом тучного мужчину в несвежей рубахе и мятом коричневом пиджаке. Галстук он не носил, но верхняя пуговица сорочки была застегнута. Если бы я не знал, что передо мной полицейский детектив, то принял бы его за деревенщину, приехавшего откуда-то с юга, из Техаса или Алабамы, посмотреть большой город.
Детектив, видно, только что покончил с обедом. Упаковка гамбургера и смятый стаканчик из-под картошки лежали на столе прямо поверх каких-то бумаг. Крошки хлеба и жирные пятна от кетчупа украшали лацканы его пиджака. В руке Дженкинс держал толстую сигару из тех, что обычно курят кубинцы-нелегалы.
– Мистер Воннегут? – осведомился он, вставая и протягивая мне руку.
– Да, – ответил я, без энтузиазма пожимая пухлую ладонь.
– Присаживайтесь!
Я присел на край стула напротив детектива.
Покопавшись немного под столом, Дженкинс одним махом сгреб лежащие на столешнице бумаги и отправил куда-то в одну из огромных тумб вместе с упаковкой от обеда.
– Итак, – начал он, доставая из внутреннего кармана истрепанный блокнот, – вы не замечали в последнее время странностей в поведении своего начальника?
Я честно попытался вспомнить причуды старика.
– Нет, – наконец ответил я. – Никаких. Нельзя же считать странностью его любовь к затертым теннисным туфлям, которые он носил, практически не снимая. В другой обуви у него болели мозоли.
Детектив улыбнулся.
– А от депрессии он не страдал? Или, может, здоровье барахлило?
– О здоровье вам лучше узнать у его семейного врача, – ответил я. – Что до депрессии, то у кого ее нет в наш сумасшедший век?
– Ну, хорошо, а не было ли у него врагов?
– Враги есть у всех, – я ответил фразой из одного популярного романа, но Дженкинс вряд ли его читал. Его маленькие глазки забегали, в них появилась заинтересованность.
– Нельзя ли подробней?
– Мистер Гаррисон был начальником отделения одной из крупнейших компаний во всех штатах, – сказал я. – Он решал кадровые вопросы, принимал на работу и увольнял людей. Возможно, кто-то остался обижен… Вы, видимо, не так меня поняли, я имел в виду лишь это.
– Ясно, ясно, – Дженкинс что-то отметил в блокноте. – Ну а с женщинами, у него недоразумений не было? Знаете, как говорят, седина в бороду…
Он всё больше и больше раздражал меня.
– Послушайте, – довольно резко сказал я, – я был его заместителем, и не более того. Если вас интересует грязное белье мистера Гаррисона, то лучше обратитесь к его друзьям, членам гольф-клуба, к его экономке!