И тут Марианна, прямо с места, немыслимым броском, извернувшись даже не по-рыбьи, а по-змеиному, бросилась в воду. Хотела ли она предупредить Древнего или умереть вместе с ним, я не знаю. Но ни я, ни Вара не успели среагировать на ее стремительный полет. Тело девушки пронзило поверхность озера, которую словно кожу дрожащего от холода человека покрывала мурашками мелкая рябь, и ушло на глубину.
А следом удивился уже я. Сразу три воронки образовались на некогда зеркальной глади озера. Уровень воды стремительно понижался, обнажая затопленные до сих пор и давным-давно не видевшие дневного света скалистые берега.
Я сразу понял – взрывы повредили плотину, сдерживавшую втекающие в Кезеной реки, и через несколько течей вода устремилась из озера, словно из ванны, со дна которой вытащили затычку.
Водовороты были столь яростны, что одним из них наверх вынесло Марианну. Всё такую же прекрасную, отливающую алым с серебром чешуи. Оказавшись на воздухе, Марианна вскрикнула, судорожно забилась. Но в ее глазах уже застыл смертельный холод безысходности, ее снова закружило водоворотом, понесло. Сила стихии была слишком велика, и она погрузилась в пучину.
При виде Марианны Петр словно потерял голову. Не обращая внимания на оружие в наших руках, он рванулся следом. Однако в этот раз Вара оказался начеку и выстрелил навскидку, от бедра. Пуля попала Петру в сердце, когда до воды ему оставался лишь один шаг. Уже мертвым он рухнул в озеро, Света-Лена– Ира бросилась за ним, успела подхватить тело, обняла и зарыдала. Так вдвоем они и ушли под воду. Вара снова поднял пистолет, но я дал знак – «оставь». Водовороты неуклонно расширялись, смыкаясь между собой.
И я даже не увидел, а вначале ощутил и лишь потом услышал, как где-то глубоко внизу заворочался то ли раненый, то ли разбуженный Древний, исторгнув вопль, от которого задрожала каждая клеточка моего тела. Мне хотелось спрятаться, зарыться в землю, закрыться, но не существовало такой заглушки для ушей, что могла бы спасти от этой всепроникающей мощи. Только перетерпеть, только не сдаться, не стать на колени.
Я поднял вверх руку, и как только из наполовину опустевшего озера показалось что-то огромное, черное, стоглавое и тысячепастное, резко кинул ее вниз, давая сигнал «огонь» всем тем, кто ждал своего часа на вершинах гор.
Тысячи выстрелов слились в один, калеча Древнего, дробя и разрывая его тело в клочья, восстанавливая не высшую и не божественную, а абречью, единственно правильную, справедливость. Я жал на спусковой крючок, дергал затвор и снова жал до тех пор, пока в магазине оставались патроны.
Промахнуться по этой громадине было невозможно, пули все до одной летели в цель. Некоторые рикошетили от бронированной шкуры, высекая искры и каменное крошево. Другие вырывали куски твердой, будто порода, плоти – словно Древний за столетия заточения в горах и сам превратился в живую скалу.
Один из осколков пронесся в нескольких сантиметрах от моего уха. Я услышал нарастающий свист, почувствовал стремительное дуновение, и камень с неприятным хлюпающим звуком острой гранью снес голову стоящему чуть позади меня абреку. Его тело мешковато осело на землю, пистолет по-прежнему был зажат в руке. Я наклонился, с трудом выдрал «Макаров» из судорожно скрюченных пальцев, снова принялся палить в монстра.
Но Древний не собирался погибать. Гигантское тело метр за метром выпрастывалось из водяной воронки, врастало в небо черным грибом. Казалось, оно заполняет собой всё свободное пространство. Под его напором шатались скалы, с неба падали увлеченные им за собой огромные валуны, визжащих от страха и возбуждения людей раскидывало по склонам словно спички.
Расстреляв все патроны, я отбросил в сторону бесполезный пистолет и скинул с себя одежду, стараясь не думать об опасности дневного морфоза. Даже для вервольфа со стажем в сотни лет всегда существует риск уйти от человека и не стать волком, если заниматься превращением не в ночь полнолуния. Но у меня не оставалось выбора. Час последней битвы пробил.
Сняв с пояса бедного Вары кинжал, для лучшего контакта я сжал его обеими руками, «высасывая» из железа силу, нужную мне для морфоза. Я вычистил свой разум почти от всего человеческого, я представил себя зверем, Зверем с большой буквы, существом с одними инстинктами, чья цель – убивать всё, что движется… И почти физически ощутил, как сгибается мой позвоночник, укорачиваются конечности, твердеет кожа, прорастая жестким волосом, выдвигается вперед мощная челюсть и прорезаются острые клыки. В последнюю секунду окончательного превращения я отступил на пару шагов, обеспечивая себе пространство для разбега, и прыгнул вверх и вперед, кувыркнувшись через голову. Приземлился я уже на четыре ноги, чтобы в одно движение оттолкнуться снова и, взмыв в воздух, вцепиться мощными челюстями в нависшее надо мной щупальце монстра.
Я терзал его плоть последним оставшимся у меня оружием – клыками и когтями, и жалел только о том, что они не алмазные. Я жалел, что не могу еще глубже вгрызться в этот ненавистный камень, через кровь и слюну впрыскивая в него яд застарелой ненависти.
Мои когти ломались, клыки крошились, истирая челюсти до кровавого мяса, и последняя надежда грозилась покинуть меня навсегда, когда Древний вдруг содрогнулся. И я скорее понял, чем увидел или услышал, – мои люди пришли следом за мной. Огромным шевелящимся роем они облепили тело монстра, выискивая уязвимые места, царапая, кусая и жаля всюду, куда только могли дотянуться.
Один муравей никому не страшен, но если муравьев много, они способны закусать до смерти любого хищника. И Древний понял это на своей шкуре. Он завыл так страшно, как еще никто и никогда на земле. Его тело содрогалось в конвульсиях, сгибалось и разгибалось, тщетно стараясь сбросить с себя ненавистных врагов, билось об острые каменные берега, раня себя еще сильнее, и, наконец, замерло, чтобы в следующую секунду рухнуть вниз, в конусообразный провал бывшего горного озера, сквозь раскрывшееся дно которого уже проступала чернильная темнота вечноледяных Внешних Миров.
Мы не сумели уничтожить Древнего, но заставили его отступить. Он уходил, убегал во Внешние Миры, увлекая за собой и нас, мстителей. Людей, творивших собственную справедливость и погибших за нее… А заодно спасших еще очень многих.
И следом за нами рушилось, переставало существовать то, чем когда-то мы так дорожили, – озеро, окружавшая его горная цепь и даже весь скалистый кряж. И в этом была логика – свой маленький мирок мы «забирали» с собой. В мире, где правят Древние законы разделения на «своих» и «чужих», нас быть не должно…
Карина ШаинянЛОЙ КРАТОНГ
Я всегда был трусом.
Я провел жизнь за маской лояльности всем, кого считал важнее себя. Я очень старался.
Не отворачивайся. Смотри на меня. Не отводи глаза – иначе я исчезну. Достоин ли я твоего взгляда? Я буду стараться, я стану таким, каким тебе нужно. Я знаю, ты любишь кровь. Ты любишь ночные кошмары и невыносимый черный ужас, что затапливает мозг, превращая людей в завывающих животных. Это занимает твой извращенный ум и радует ледяное сердце. Ты получишь всё это. Я принес тебе дары.
Они разорвут твою жадную глотку.
Нужна плавучая основа. В Сиаме берут куски пальмовых стволов. А я обойдусь жестяной канистрой из-под машинного масла. Так даже лучше: не надо выдалбливать емкость под начинку.
Я набрал на бульваре кожистых кленовых листьев, коричневых, в багровых и желтых прожилках. От них пахнет мазутом и тоской. Взял ветки сухой полыни, растущей на пустыре у завода. Это мои орхидеи, это мой жасмин. Оставшаяся со дня рожденья оплывшая свечка, скотч и зубочистки, чтобы соединить всё в одно. Он почти прекрасен своей ломкой болезненной красотой, мой кратонг, разукрашенный крошечный плотик, дар духам воды.
Можно выйти на кухню и посмотреть в темное окно. Главное, не включать свет, чтобы отражение не заглянуло тебе в глаза. На прицепленном к окну градуснике – ноль. Ветер швыряет в стекло горсти воды пополам со снегом, и сквозь них мало что видно: мертвые окна небоскреба напротив, кусок чернильной тьмы на месте парка, тусклый огонек под брюхом дирижабля у причальной башни.
Не хочу думать о тех, кто скользит сейчас по ущельям улиц.
Круглое, молочно-белое пятно вместо луны. Лой Кратонг, праздник духов воды, отмечают в ноябрьское полнолуние. Я опоздал на месяц, но надеюсь, что полная луна в этом деле важнее, чем время года. Всё равно здесь никогда не будет так тепло, как в Сиаме.
Я набираю воды в ванну, всю в страшных черных сколах эмали и ржавых потеках. Медный кран извергает воду презрительными плевками, и сырую комнату заполняет пар. Это мой пляж, это мое море.
По уже ненужной привычке бросаю одежду в корзину с грязным бельем. Вода прохладная, и по телу бегут мурашки. Так себе тело – тощее, бледное и сутулое, слабое тело горожанина с вялым брюшком. Но всё же мне жаль его.
Я вожу кратонг по воде, пахнущей металлом. Тихо гужу под нос.
– Ш-ш-ш… ш-ш-ш…
Это волны набегают на берег.
– Ну ты и псих, приятель, – говорю я себе. Голос гулко отдается от кафельных стен. – Натуральный псих.
– Ш-ш-ш… – говорю я и смеюсь. От смеха перехватывает горло.
Понятия не имею, что со мной случилось. Не знаю ничего, что объяснило бы: почему я сижу в остывающей ванне, с кратонгом, покачивающимся между коленями, и таким лицом, будто в моей жизни не было ни одного радостного дня.
Впрочем, если подумать, я знаю не так уж мало. Например:
Ивонн такая маленькая, что ее едва видно под рюкзаком, с которым она прошла половину Сиама. Волосы Ивонн, едва прикрытые беретом, – цвета шелковых коконов, глаза – зеленые, а на загорелых щеках – бесконечно нежный румянец и чуть-чуть веснушек. Губы Ивонн красные, будто искусанные солнцем, а на голени – небольшой шрам.