В какой-то степени Древний поступил милосердно, когда Астор попросил отлучить его от двора. Мог бы просто превратить в слугу – зомби, налитого от края до края ядом, – и выпустить на волю, бесконечно бродить вдоль русла Северна в компании таких же неприкаянных, озлобленных – и вечно живых. А вместо этого Глааки просто отпустил музыканта.
Ну, почти просто…
И теперь Астор старался не смотреть на левую руку. Был бы чуть смелее – отрезал. А так приходится терпеть. Тем более что музыкант не был уверен, что не отрастет вновь. Он уже видел подобное и знал, что от «милости» Древних так просто отказаться нельзя.
День уже почти закончился. Над горизонтом сквозь лохматые, изорванные ветром тучи проглядывалось мутно-оранжевое пятно. Солнце уходило за далекие зубчатые, изъеденные дождями скалы.
Пора искать место для ночлега. С десятипалой рукой не стоило ждать радушного приюта в людских гостиницах, и Астор направился в анклав тритонов, дальних родственников глубоководных. Больше, чем тварей Древних, в большинстве мест, где бывал музыкант, люди ненавидели Измененных – таких как Астор. Достаточно крохотной «печати», чтобы стать изгоем. Открыто показывать ненависть к Древним или к их слугам было опасно. Зато совершенно безнаказанно можно травить Измененных.
Чем обыватели и пользовались.
Иногда Астору казалось, что человечество сполна заслужило всё то, что с ним произошло.
Нет, это бессмысленные философствования.
Им легко и приятно предаваться на берегах Северна. Но не здесь. В этих краях он должен поучаствовать в одном безумии, а также найти жену и вытащить ее. Как уже помог сыну. Из той спасательной операции Астор вышел с «загадочной бутылкой» и присягой Глааки. Сейчас вряд ли выйдет дешевле.
Древние неохотно отпускали тех, кто попадал к ним. Астору это чем-то напоминало коллекционирование – когда-то в детстве у него был целый альбом марок. Отец работал на почте и приносил конверты, которые так и не нашли адресата, и Астор засиживался допоздна под лампой, длинным тонким пинцетом аккуратно отделяя яркую марку от серой и грубой почтовой бумаги. У него скопилось почти полтысячи картинок из разных стран мира. И он так же, как и Древние, не хотел меняться, не желал дарить или продавать – каждая марка была особой, каждая уникальной.
Утром Астор должен найти неизвестных ему людей – похоже, они относились к тем типам, которых с удовольствием избивает полиция, если поймает. Хотя с большим удовольствием их отдают адептам Древних. Потому что если у будущих партнеров Астора хоть что-то получается, гнев Древних падает на всех вокруг – и виновных, и непричастных. OLA давно уже известна по всему континенту. И если они решили подпортить настроение Апхум-Зхаху, Астор ничего не имел против. Музыкант нужен им, они нужны ему. Всё честно.
Точнее, им нужна только его рука. Десять многосуставчатых длинных пальцев, покрытых влажной, липкой темно-зеленой кожей.
Вербовщик OLA нашел его сам, когда Астор только интересовался, как попасть к Стене Смеха. Есть люди, которые ведут учет всех неприкаянных и озлобленных. Наверное, где-то, в земном филиале ада, есть толстый гроссбух, куда записывают имена. Сотни, тысячи имен. И Астор явно оказался на одной из первых страниц.
Человечек, который вышел на музыканта, выглядел жалко – кривой рот, тщедушное тельце, бегающие, гноящиеся глазки, переломанная жизнь. Но то, что он предложил, музыканта заинтересовало – оно почти что совпадало с тем, чего хотел и сам музыкант.
Иногда звезды сходятся, и некого благодарить, кроме слепого случая.
И теперь Астор не спеша прогуливался по набережной Рио, искоса поглядывая на гору Корковаду, точнее, на яростный столб серого пламени, уходящий в низкое грозовое небо. Святилище Апхум-Зхаха, покровителя и владыки этих мест. Там на горе, за храмом – Стена Смеха. Там же где-то цель его будущих компаньонов из OLA. Там сырой морской ветер уносит в горы смех его жены.
И неважно, что она ушла от него много лет назад, избрав служение Древним. Сын напомнил о долге отцу, встав под удар. И теперь, когда младший член семьи свободен и будет жить дальше настоящей жизнью, главе семейства необходимо помочь Диане исправить ее ошибку. Иначе зачем всё? Единожды создав семью, ты вовеки отвечаешь за всех. Можно спрятаться за цинизмом и прагматизмом. А можно просто быть мужем и отцом, и неважно, сколько лет и километров разделяют.
Ремень бандонеона больно резал плечо – рубаха пропиталась влагой даже под кожаной курткой и натирала кожу. Пять килограммов – это немало, даже если привык к ним за целую жизнь. Но без инструмента Астор себя не представлял.
Издалека порыв ветра принес протяжные звуки tango nuevo. Как весточка из прошлого. Музыка заглянула откуда-то с холмов, где жили люди. Но Астор упрямо уходил в прибрежные переулки анклава слуг Древних, выискивая в сырости и грязи ночлежку тритонов. Не хотелось оставлять смертельный след в местах, где проживают люди. А выродков Древних не жалко.
Низкое каменное здание с вязью нечеловеческого языка на вывеске Астор заметил через десять минут блуждания по разбитым тротуарам. Узкие бойницы окон, неровная кладка стен, грубый деревянный настил крыши – владельцы явно не беспокоились о красоте и эстетике.
Тритон, облокотившийся о стойку администратора, минуты две мрачно разглядывал Астора. И музыкант прекрасно его понимал – странное дело, когда человек собирается провести ночь в заведении другого биологического вида. Странно и подозрительно.
И только когда Астор протянул деньги левой рукой, тритон шумно выдохнул, пробулькал что-то среднее между приветствием и «добро пожаловать», протянул камень-ключ. Такое тритон понять мог – Измененный это почти «свой», его так же ненавидят люди из города, его так же осенила благодать Древнего.
На втором этаже, поднявшись по лестнице с широкими, скользкими ступеньками, Астор подошел к пятой по счету двери. Приложил камень к выемке замка, а затем с усилием надавил на дверь – с протяжным, сырым скрипом она распахнулась. Что ж, убранство номера оказалось вполне сносным. Музыкант ожидал кое-чего и похуже, зная, насколько равнодушны тритоны к уюту и удобству на суше. Зато он видел их города под водой – вот где раскрывалась в полной мере нечеловеческая эстетика тритонов и глубоководных.
За узким окном тусклый свет вечера окончательно рассеялся. И понемногу номер заполняла сырая тьма. Приглушенное сияние светильников не справлялось с подступающей ночью.
Значит, пора подготовиться.
Астор, натужно вздохнув, приподнял край кровати и вытянул ее на середину комнаты – ножки прочертили светлые полосы по темному дереву пола. Из рюкзака музыкант достал продолговатый свинцовый футляр и, раскрыв его, взял в левую руку темно-серебристый мелок.
Человек на коленях обполз кровать, аккуратно вычерчивая границу. Тонкая линия из мела и кобальта должна остановить Тень, удержать ее на расстоянии. А там наступит утро…
Ритуал стал привычным за многие-многие годы – и мелок сточился больше чем наполовину. Осталось чуть больше трети. Астор никогда не задумывался, что будет, когда он закончится.
Будет то, что будет.
Тень обретет свободу. Ну, или Астор умудрится продать «загадочную бутылку» дешевле, чем он ее купил – загадочное и нерушимое условие, чтобы избавиться от опасного имущества.
Повесил бандонеон на спинку кровати. Из рюкзака достал галеты и промасленный бумажный сверток с кусочками бекона. Следом появились две фляги – побольше и поменьше. Стоило подумать раньше об ужине и зайти в какую-нибудь тратторию. Но, пока искал место для ночлега, слишком уж приблизился вечер. А это не лучшая идея – ждать Тень на уличных просторах.
К маленькой фляге, в которой плескалось старое виски, Астор так и не притронулся – хоть и продрог, но алкоголя совсем не хотелось. Запил скромный ужин несколькими глотками из фляги побольше и уселся, поджав ноги, на кровать. Выходить за пределы кобальтовой границы не стоило – Тень могла появиться в любую минуту, свет дня давно уступил место мутному мраку ночи.
В ночлежке тритонов царила тишина. То ли стены были слишком толстыми, чтобы пропускать посторонние звуки, то ли постояльцев мало было, то ли они вершили свои темные, нечеловеческие дела тихо и незаметно.
Астор потянулся к бандонеону. Вытащил инструмент из чехла и проверил, не сильно ли он промок. Слава богам, сырость так и не смогла пробраться через плотную кожу чехла. Музыканту хорошо известно, что может дождь сделать с тонким, идеально настроенным инструментом. Астор давно уже нормально не играл – с тех самых пор, как покинул обитель Глааки. Десятипалая рука слушалась плохо – лишние пальцы мешались, перепонки не давали свободы.
Бандонеон скучал по хозяину. Но Астор только тихо и затейливо матерился, пытаясь сыграть простейшую мелодию. Десять пальцев – слишком много для человека. Тут обычные пять нужно тренировать годами, чтобы они слушались от и до. А эти чужие, семифаланговые отростки, казалось, издевались, не подчиняясь, не успевая, промахиваясь.
Дар Глааки оказался жестокой шуткой. Зато для слуг Древних Астор стал почти своим – осененный вниманием одного из богов.
Номер наполняла полночная тишина, в углах скапливались клубящиеся полуживые тени. Астор вспоминал те счастливые годы, когда у него были две обычные руки, были живы родители, он учился играть на бандонеоне, дома звучали грустные, ностальгические танго Карлоса Гарделя, а из «Коттон-Клуба» по соседству доносились мелодии Дюка Эллингтона и Кэба Кэллоуэя. До пришествия Древних еще оставались долгие годы. И Астор еще успевал два чудесных лета отыграть в ансамбле Анибала Тройло…
– Мечтаеш-ш-ш-ш-шь…
Астор вздрогнул. Прямо перед ним за тонкой кобальтовой чертой приплясывала Тень. И когда только успела выбраться из тягучего мрака, что скопился в углах комнаты?
– Что ты знаешь о мечтах?
– Ш-ш-ш-то я знаю о мечтах-х-х-х, – полувыдохнуло-полупрошипело существо. – Когда я поглощ-щ-щ-щ-у тебя, меш-ш-ш-шты станут моими. И уш-ш-ш-ш-шнаю.