Сева напрасно дергал брата за рукав, умоляя прекратить. Николай умолкать не желал.
— А третий вопрос? — с любопытством спросила Ниночка.
— Третий? Севка выпалил: «Лоб». Что, интересно?
— Очень, — задумчиво сказала Арбузова. — Видать, все семейство у вас немного странное. Уж очень нетипично, чтобы в конце двадцатого века увлекались именно Некрасовым. Впрочем, все, конечно, бывает… Семейство Ульяновых тоже его любило. Забыли? А насчет законов… Мы тут рассуждали о судьях. В Оксфорде во время сдачи госэкзаменов один студент-оригинал вдруг потребовал принести ему кружку пива, заявив, что имеет на это право по статье университетского кодекса, принятого в Средние века, когда Оксфорд был основан. Взяли древний закон, посмотрели — да, все точно. Принесли ему пиво. И сказали: «Но тогда с вас штраф». Студент изумился: «Какой еще штраф? Почему?» А потому, говорят, что по тому же самому закону, на который вы сослались, студент Оксфорда должен приходить на госы со шпагой. А у вас ее нет. И нет базара!
Писательница захохотала и снова запрыгала по кухне резвым зайчиком.
— Ах, Англия… Мы с Вовчиком обожаем ездить в один уютный маленький английский город. Там есть милый магазинчик, где я себе покупаю белье.
Николай ядовито хмыкнул. Ну, если сказать без обиняков и запредельных витиеватостей, то это прозвучало бы так: «Я там покупаю себе трусы»! Это же надо додуматься! И так это выразить, и вообще найти о чем рассказывать!
«Что мы тут делаем?» — грустно подумал Сева.
Глава 25
Комнатка для братьев оказалась небольшой, но очень уютной и чистой, с двумя диванчиками.
— Никогда бы не подумал, что у этой дамы-самоспонсорши окажется такая приятность, — пробурчал Николай, быстро смотавшийся за вещами в гостиницу. — Ты где спать будешь? Выбирай себе постелю… Хочется бросить кости…
— Валеологи рекомендуют спать только головой на север. В связи с магнитным полюсом Земли, — заметил Сева.
— Хм… И это они серьезно? Пусть застрелятся! Соображай, где я — и где полюс!
Николай подошел к окну. Дождь нудел по-прежнему. Трудился по системе долби. Бакейкин-младший рухнул на ближайший к нему диван.
— А в одежде спать нельзя. От этого одежда портится. Спать надо в постели, раздевшись, — заметил Сева.
— Зануда! Такой же, как этот дождь! — крикнул Николай. — Одежда! Да провались все на свете! Плохо мне, Севка!
— Плохо? — забеспокоился Бакейкин-старший. — Может, съел чего? Вроде все свежее было… Разве что в кафе…
— Какое кафе?! Кафе… Не! Я вот слушал эту взбалмошную бабу и думал: а зачем все это, для чего?.. Ты, я, все эти люди, этот дурацкий город, твоя Катерина, наша дорога…
Сева озадачился:
— И я думал то же самое…
— Ты думал… Он думал! Ты думай почаще! Это не возбраняется! Даже поощряется! Что там у тебя делается в глубине мозга, на десятом этаже?
Сева промолчал. Тогда Николай резко перестроился:
— Если бы я мог, я бы разрушил весь этот мир и вместо него построил новый!
— Насчет «построил» — касательно тебя сильно сомневаюсь, — пробубнил Сева.
— Застрелись! — отрезал брат. — А вот тебе поэтическая импровизация:
Почему ни одни голубок
Не садится на дубок?
Сева вздохнул и машинально ответил:
Голубь так гулькает,
Словно в нем что-то булькает.
Братья дружно расхохотались. Они понимали друг друга с полуслова.
— А вот я еще тут сочинил на досуге… Шагаю путаной дорогой старшего брата. Слушай…
У реки сидит червяк.
У него в руке крючок.
На крючке висит рыбак.
Схвачен он за воротничок.
Сева засмеялся. Николай продолжал с воодушевлением:
Развернул червяк газету,
Съел горячую котлету
И уехал на Алтай.
Кто не верит — вылетай.
За столом сидит перо.
Под пером лежит поэт.
Под поэтом — на метро
Неоторванный билет.
Сева захохотал.
— Потише! — поморщился Николай. — А то сейчас эти придут… Поинтересуются, в чем дело, кто тут так громко ржет и по какому поводу. Да и ты хорош… Гогочешь, как гусь… А ведь ты влюблен и потерял любимую! Так тебе и надо продолжать играть эту неблагодарную роль! Давай сочини ей писание. «Пошлю дролечке письмо, и мы начнем все сызнова…» На новый лад, электронное, диктую дословно, можешь даже записать, чтобы не забыть: «Как делишки? Что у тебя нового? Нет ли желания куда сходить вместе? Полетать на канатной дороге или на колесах в парке культуры? Полежать на теплом песочке у реки? Или просто где погулять, побродить неторопливо, поговорить за жизнь?»
В коридоре завопил вернувшийся, наконец, домой из кинотеатра Гриша:
— Фродо, представляете, пробирается по пещере и не видит, дурак, что сзади за ним бесшумно по стене движется демоническая паучиха! И прямо уже нависает над ним. Мы все стали ему орать: «Шухер! Сзади-и!» Не слышит, блин! Ну просто тормоз! Мы ему хором во весь голос кричали, а он так и не обернулся!
Бакейкин-младший точно предугадал будущее. В дверь тотчас осторожно, тихонько постучали, и просунулась лысеющая голова Ве Ве.
— Произошло что-то радостное? — вежливо справился он.
— Не! Пока не нашли, — сдержанно отозвался Николай. — Надеемся на вашу жену.
Утро было прекрасно уже тем, что наступило. Но на заре, когда советуют никого не будить, братьев Бакейкиных растревожили музыкальные пассажи мобильника и одновременный стук в дверь.
«Пожар», — подумал Сева и вскочил.
«Сумасшедший дом, — вздохнул Николай. — Куда нас занесла наша горькая судьбина? Зачем ей это понадобилось? Ситуация шаховая…» И лениво открыл один глаз.
— Сев, ответь мобиле! Входите! Чего зря неповинную дверь избивать?
Заскрипев, дверь деликатно приотворилась и пропустила лысоватую голову Мухина.
— Извините, простите. — Он заулыбался широко и добродушно.
Настоящий дедушка Ленин из детских книжек поры эдак шестидесятых, вяло подумал Николай, медленно спустил с дивана ноги и потянулся.
— Входите, чего на пороге околачиваться? Сев, кто там с утра пораньше сотовый мучает?
— Да Потап это, — пробубнил Сева, никак не в силах понять, что нужно от него этому неугомонному коллекционеру.
Ве Ве вошел, по-прежнему сияя во весь рот, изящно приукрашенный зубными протезами.
— Должен вас огорчить… Нет воды — отключили. И когда включат — неизвестно. Очередной пассаж судьбы.
Николай пробормотал разочарованно и вполне деловито.
— У-у! Тогда можно и не вставать.
И совершенно спокойно залег обратно на диван.
— Потап — очень милый человек. Жаль, что он так быстро уехал. Но женщины, женщины… Я понимаю. — Мухин снова заулыбался.
— Гриша, ты собираешься завтракать? — сурово поинтересовалась за дверью Арбузова.
— Не-а, — честно ответил внук. — Я тут Билла убиваю!
— Что? — удивленно произнес Сева в мобильник. — Как это?.. Почему?..
— Что случилось? — с некоторой тревогой спросил Бакейкин-младший, окончательно просыпаясь. — Ты можешь сказать толком, идиот?!
— Она нашлась… — пробормотал Сева, опуская сотовый.
— Кто?! — злобно заорал Николай.
— Как кто?.. Катя… Пришла сегодня утром в редакцию… Ищет меня… С ней Потап разговаривал…
— Представляю, что он ей сказал, твой Потап, — ехидно процедил Николай. — Ситуация матовая… Как все вокруг прекрасно и светло, и только твой несчастный жребий темен… А вы с какой новостью пожаловали? — повернулся он к хозяину.
— Ниночка вдруг все вспомнила, — улыбнулся тот. — Словно озарение было… Она готова вам рассказать все, что с ней тогда произошло. Когда ее украли…
— Прямо мир новостей, — ядовито присвистнул Николай. — Окончилась, стало быть, ее амнезия… Ладно, дадим стране угля…
У Нины перед глазами будто застыло лицо Севы, который непрерывно, безмолвно и безнадежно спрашивал про эту загадочную Катю. Нина его очень жалела. Хотелось ему помочь и найти чернокосую блудную дочь кочевий. Пусть непонятно зачем и для чего, правильно говорит Наталья Ильинична… Но все равно найти.
Ниночка долго бесцельно бродила по комнате и, наконец, поплелась на кухню.
— Мама, придумай что-нибудь! — отчаянно попросила Нина.
Мать деловито вытерла руки о фартук.
— Новую викторину для второго «А»? Сейчас соображу… А какая тема?
— Ну при чем тут викторина? — простонала Ниночка.
— А что при чем? Или кто?
Нина смутилась. Не хотелось рассказывать об этих совершенно случайных, призрачных, смутных каких-то братьях. Мухин обладал редкостным умением знакомиться на улицах и вступать в беседы с любыми попутчиками или прохожими.
— Никто… — пробурчала она и ушла к себе.
И снова принялась бродить из угла в угол.
Потом села к окну и уставилась в непроницаемую ночь, с трудом кое-где разбитую тускло-колеблющимися, еле тлеющими, почти умирающими огнями города. И внезапно припомнила…
Из этой фиолетовой хмурой тьмы выплыли незнакомые, но виденные когда-то смуглые, загорелые — грязные, язвительно хмыкнул бы сейчас Николай, — лица… Большеносый мужчина с топорными чертами, словно вырубленными из полена каким-нибудь цыганским папой Карло, худая женщина, растрепанная, с золотым и злым блестящим оскалом… И другая… Хмурая и молчаливая… Явно заторможенная. С большими глазами… И длинной косой…
Нина вздрогнула и прошептала:
— Коса…
Да, коса… Ну и что? Мало ли у кого может быть коса? Не у одной этой Кати…
Нине стало досадно. Она прямо-таки озлобилась.
Почему, ну почему эту вот девку так ищут, а на нее, Нину, всем наплевать?! Почему она никому не нужна, бедная, горемычная?
Теперь стало очень жалко себя, а это харизматическое чувство опасно своей увлекательностью и магнетизмом. Многих оно приманивает, многих очаровывает и обманывает многих своей отчаянной пустотой и томительной безысходностью.