Причудливые замыслы страдающего композитора, осуществленные отчасти в начатой им тогда 9 симфонии, ищут таких же необыкновенных форм, о чем узнаем из его дневника. Весной 1818 года он задумывает: «написать национальный гимн по случаю сражения при Лейпциге в октябре; при этом марш каждого народа, Те Deum laudamus… Написать ораторию с мелодрамою, кантату с хором, оперу, чтобы показать себя во всем».
Посылая композитору либретто, составленное Бергом, Аменда писал ему 20 марта 1815 года:
Дорогой Бетховен! Хочу загладить свое долгое молчание приношением твоей прекрасной музе; пусть она примирит нас и заставит тебя вновь вспомнить почти забытого Аменда. Те незабвенные дни, когда я был так близок к тебе, когда твое любящее сердце и чары твоего великого таланта неудержимо влекли меня к тебе, сохранились в сердце моем во всем своем блеске; они самое дорогое сокровище моей души и ничто не может его похитить у меня… О, если бы я и друг мой Берг могли хоть изредка быть при тебе во время этой работы, чувствовать и наслаждаться с тобою при создании оперы! Прежде мне приходилось испытывать это счастье; теперь также, вероятно, у тебя не будет недостатка в ценителях твоего труда!
…Присылаю «Бахуса», большую лирическую оперу в 3 действиях Рудольфа Берга… Это нечто бесподобное, а потому ты и никто другой должен написать к ней музыку…
В ответ на это композитор писал:
Вена, 12 апреля 1815 года.
Мой добрый, любезный Аменда!
Податель сего, граф Кайзерлинг, твой друг, был у меня и вызвал во мне воспоминания о тебе. Ты счастлив, у тебя есть дети: ни того, ни другого нельзя сказать обо мне. Об этом пришлось бы говорить очень много; если получу от тебя еще письмо, то сообщу об этом больше. Вспоминаю тебя 1000 раз, с твоей патриархальной простотой. Сколько раз я хотел иметь близ себя таких людей, как ты, но к счастью ли моему или к счастью других судьба не хочет исполнить моих желаний, и я, признаюсь, живу почти одиноким в этом громаднейшем немецком городе, так как принужден жить почти вдали от всех тех, которых люблю или мог бы любить. В каком положении у вас музыка? Слышал ли ты уже там мои большие произведения? Я говорю – большие! В сравнении с творениями Всевышнего все прочее так ничтожно! Прощай, мой милый, добрый А. Вспоминай иногда
твоего друга Людвига ван Бетховена.
Когда будешь писать ко мне, то можешь на адресе ставить только мое имя.
Обращаясь к Мильдер за содействием в отыскании либретто, композитор указывает на поэта де ла Мот Фуке, автора нескольких оперных текстов. Бетховен полагал, что дирекция Берлинского театра, как и поэт, не откажут в просьбе знаменитой артистке, по отношению к которой каждый может называться лишь рядовым (в подлиннике: Nebermann – сосед), но не капитаном (Hauptman – фамилия ее мужа).
К г-же Мильдер-Хауптман.
Вена, 6 янв. 1816 г.
Глубокоуважаемая, несравненная Мильдер, милая подруга! Письмо мое к вам запоздало. Как хотел бы я присоединиться лично к восторгам берлинцев, вызванным вами в «Фиделио»! Тысяча благодарностей от меня за то, что вы остались верны моему «Фиделио». Если бы вы попросили от моего имени барона де ла Мот Фуке придумать большой оперный сюжет, который был бы в то же время подходящим для вас, то оказали бы громадную услугу как мне, так и немецкому театру. Такую оперу хотел бы я написать исключительно для берлинского театра, так как со здешней скупой дирекцией и думать нечего о новой опере. Отвечайте скорее, как можно скорее, быстрее, немедленно можно ли это устроить? Господин капельмейстер Б. хвалил мне вас до небес и был совершенно прав; счастливы те, в том числе я, кому довелось знакомство с вашей музой, с вашим гением, с вашими чудными качествами и дарованиями. Ах, если бы… Все близкие к вам могут называться только рядовыми, я один лишь имею право носить почетное звание капитана.
Во мне скрывается ваш искренний друг и почитатель – Бетховен.
Мой бедный, несчастный брат умер, вот почему я долго не писал вам.
Как только вы мне ответите, я также напишу барону де ла Мот Фуке. Ваше влияние в Б. легко поведет к тому, что мне удастся на выгодных условиях написать оперу для берлинского театра, а главное – для вас. Только отвечайте скорее, чтобы я мог затем распределить остальные работы.
В июне 1816 года Карл фон Бурей, приятель пастора Аменда, с рекомендательным письмом от него прибыл из Курляндии в Вену и здесь навестил Бетховена; впечатления этого знакомства изложены были им в 1854 году в «St. Petersburger Zeitung», причем цензура сочла нужным сократить много опасных для русского общества подробностей в жизни Бетховена; впоследствии германский издатель напечатал дневник Бурей без каких-либо пропусков.
«Первого июня, – пишет Бурей, – я был у Бетховена. Этот день останется памятным в жизни моей… Предо мною был человек небольшого роста, плотный, с приглаженными назад волосами с проседью, несколько красноватым лицом, небольшими, глубоко впавшими глазами, точно пылавшими и полными чудовищной жизненности. Разговор зашел об Аменда.
– Это добряк, – сказал он, – мое несчастье в том, что все друзья мои вдали от меня, и я теперь один в этой ужасной, противной Вене.
Когда я спросил о намерении его писать оперу на текст Берга, то Бетховен ответил:
– Время найдется, я не работаю непрерывно над одним произведением; одновременно я занят различными работами, перехожу от одной к другой.
Заметив, что меня смущает его глухота, и я не решаюсь постоянно кричать в ухо ему, он стал сам рассказывать, говорил про Вену, про жизнь свою, причем оживленная, быстрая и громкая речь его была полна желчи и яда. Всем он недоволен, со всеми в разладе, бранит Австрию, а в особенности Вену; при этом он с такою силою ударял кулаком по крышке рояля, что гул разносился по комнате. Для первого знакомства откровенные признания его казались весьма странными; он жаловался на общество, на близких, на скудость средств.
– Зачем же вы остаетесь здесь? Ведь каждый государь отвел бы вам место у своего трона.
– Обстоятельства приковывают меня к Вене. Здесь все пошло и низко, отвратительно. Сверху донизу все – голь. Никому нельзя довериться; нельзя верить на слово, нужны документы.
Из рассказов его я узнал, что за вход в концерт 23 ноября прусский король заплатил ему 10 дукатов, а русский император – 200 дукатов; при устройстве этого концерта граф Пальфи, директор театров, получил выговор, что очень обрадовало Бетховена; с удовольствием вспоминал он также об успехах «Фиделио» в Берлине при участии Мильдер-Хауптман.
– Она пела раньше здесь; теперь никто у нас не может заменить ее; здесь не могли платить ей много, и она предпочла переехать в Берлин. Музыка здесь в загоне, император не обращает внимания на нее, а публика довольна всякою дрянью.
Рассказывая о племяннике своем и называя себя при этом «отцом» его, Бетховен высказал следующую мысль:
– Только артист и ученый постигают высшие идеалы жизни, только артист и ученый могут испытывать истинное счастье.
Когда он умолкал, то морщил лоб и принимал мрачный вид; кто не знал чуткого сердца его, мог испугаться внешности Бетховена в такие минуты.
На прощание он просил навещать его, предложил свои услуги, если только может быть полезен, записал мой адрес и прибавил:
– Уж пошлю как-нибудь за вами.
Квартира его мне понравилась: чисто, порядочно обставлена; из окон открывается вид на зеленеющий бастион; из передней одна дверь ведет в спальню, другая в кабинет, где стоял запертый рояль. Несколько листов нотной бумаги лежало на письменном столе, вообще нот было очень мало. Два прекрасной работы портрета, масляными красками, мужчины и женщины, висели на стене. Одет он был в парадный костюм. Слухи о его сумасшествии нахожу неосновательными; так думают те, кто не понимает смысла художественного сплина, т. е. сосредоточенности и угрюмости поэта».
Квартира в доме Пасквалати, на Мелькер-бастионе, была почти единственным жилищем композитора в эту эпоху. Барон Иоганн фон Пасквалати был коммерсантом, вел оптовую торговлю и имел меняльную лавку на Кольмаркте; вместе с тем этот юный приятель Бетховена старательно занимался фортепианной игрой, композицией, собирал в своем зале ценные картины и был в числе пятидесяти основателей венского музыкального общества. Бетховену он оказывал немало услуг; с ним композитор совещался о денежных делах, об отношениях к кн. Лобковичу, к своему адвокату д-ру Адлерсбургу, к племяннику Карлу и т. п., о чем узнаем из его записок к барону.
К барону Пасквалати.
Уважаемый друг!
Будьте добры сообщить мне завтра же утром через слугу вашего взгляд ваш на дело мое с Лобковичем относительно жалованья, так как у меня нет больше денег. Прошу также вашего брата написать в Прагу, чтобы мне выдали содержание от Кинского, так как уже с октября не получаю. Извините, если надоедаю вам. На днях вновь увидимся.
Уважающий вас друг ваш Бетховен.
Уважаемый друг!
Прошу вас прислать мне через подателя сего только не в открытом виде образец, по которому следует писать расписки Кинскому в получении полугодовых 600 гульденов, считая с апреля до и т. д. Я сейчас отправлю расписку в Прагу д-ру Канка, через которого в прошлый раз также получил эти деньги. Из этой суммы я немедленно уплачу вам долг. Если же мне удастся достать эту сумму раньше получения денег из Праги, то я тотчас принесу вам ее сам.
С почтением ваш почитатель и друг Бетховен.
Уважаемый друг.
Хочу возвратить вам любезно одолженную мне сумму, но только лично, так как должен еще кое о чем с вами поговорить. Сегодня после обеда во всякое время мы готовы вас принять; то же самое завтра утром, если вам угодно, но только не слишком рано, потому что состояние здоровья не позволяет мне этого. Пожалуйста, дайте мне также знать: прийти ли мне на квартиру вашу в Kohlmarkt или к вам.
Как всегда уважающий вас и благодарный Л. в. Бетховен.
Достойный! Уважаемый друг!