Ваш друг Людвиг ван Бетховен.
Лучшие пожелания вашей дорогой и прелестной (как я слышал) жене.
19 апреля 1819 г.
Любезный друг!
Тысячу раз прошу прощения за те неприятности, которые вам причиняю. Меня удивляет, что при переписке сонаты оказалось столько ошибок, неправильная переписка происходит, вероятно, оттого, что я не могу более держать собственного копииста. Обстоятельства довели до этого, и да поможет Господь, пока не наступят лучшие дни! А это продлится еще целый год. Просто ужасно, до чего дошло дело, и что стало с моим жалованьем; Бог знает, что еще будет с ним в течение этого года.
Если соната не годится для Лондона, то я мог бы прислать вам другую или вы могли бы выпустить Largo и начать прямо с фуги в последней части, или же: первая часть, adagio, в виде 3 части Scherzo и Largo и allegro risoluto. Предоставляю это вам, как предпочтете. Соната написана при очень стесненных обстоятельствах; тяжело писать ради куска хлеба; так далеко уже зашел я!
Относительно поездки в Лондон мы еще спишемся. Это было бы для меня единственным средством, чтобы вырваться из этого жалкого и угнетающего состояния, причем я всегда болен и никак не могу создать того, что было бы возможно при лучших обстоятельствах.
Вена, 30 апреля 1819 г.
Дорогой Рис?!
Наконец могу ответить на ваше последнее письмо от 18 декабря. Ваше внимание радует меня. Теперь не имею возможности поехать в Лондон; дела очень запутаны. С Божьей помощью, будущей зимой наверно приеду в Лондон и привезу свои новые симфонии. Ожидаю вскоре получить текст новой оратории, которую пишу здесь для Общества любителей, она пригодится нам и в Лондоне. По мере сил, похлопочите обо мне, ибо я в этом нуждаюсь. Очень желательно получить заказы филармонического общества, сообщения Нита о том, что три увертюры мало понравились, вызвало во мне досаду. Они здесь не только нравятся, но две из них, Es и C-dur, произвели сильное впечатление. Мне не понятна судьба этих пьес в фил. общ.
Вы, вероятно, получили уже аранжировку квинтета и сонату; пусть оба произведения, в особенности квинтет, напечатают теперь же. С сонатой можно не спешить, но я хотел бы, чтобы она вышла в течение двух или, по крайней мере, трех месяцев. Упомянутого вами письма вашего я не получил, а потому пристроил также для Германии. Впрочем, пройдет тоже три месяца, пока соната появится здесь; но с квинтетом поспешите.
Как только вы перешлете мне сюда деньги, я отправлю издателю удостоверение в правах на эти произведения для Англии, Шотландии, Ирландии, Франции и т. д.
Темпы сонаты по метроному Мельцеля вы получите со следующей почтой. Де-Смидт, курьер князя Павла Эстергази, взял с собою квинтет и сонату. При первом удобном случае пришлю также свой портрет, так как слышал, что вы очень хотите иметь его.
Прощайте, не забывайте меня, вашего друга Бетховена.
Всего прекрасного вашей прекрасной супруге!!!! От меня!!!!!
Вена, 25 мая 1819 г.
Я был все время так озабочен, как еще никогда в жизни, и главное, вследствие чрезмерного стремления осчастливить других.
Работайте прилежно! Мой милый эрцгерцогчик Рудольф и я играем также ваши сочинения, и он находит, что бывший ученик делает честь учителю. Ну, прощайте. Так как я слышал, что ваша жена красива, то целую ее пока только мысленно; но надеюсь будущею весною сделать то же самое лично. Не забывайте квинтета и сонаты, и денег, я хотел сказать гонорара, avec ou sans honneur.
Надеюсь вскоре не allegro, a veloce prestissimo получить от вас отраднейшие известия.
Это письмо доставит вам благоразумный англичанин. Они все большею частью дельные парни; я охотно провел бы некоторое время в их стране.
Prestissimo-Responsio il suo amico e maestro Бетховен.
Вена, 10 ноября 1819 г.
Любезный Рис!
Сообщаю вам, что соната уже вышла; но только около двух недель тому назад; а ведь уже почти шесть месяцев, как вам были посланы обе вещи, квинтет и соната. Я вышлю отсюда на днях оттиски квинтета и сонаты, чтобы дать вам возможность сделать все исправления в обоих произведениях.
Так как я не имел от вас никаких известий о получении обоих произведений, то думал, что из этого ничего не вышло. Ведь потерпел же я в этом году крушение с Нитом! Постарайтесь получить еще 50 дукатов, так как я на них рассчитывал, и мне необходима значительная сумма. На сегодня довольно; сообщаю только, что я почти окончил новую большую мессу. Напишите мне, что можете с нею сделать в Л., но скорее, как можно скорее. Деньги за обе вещи также скорее! Вскоре напишу вам подробнее.
Второпях! Ваш истинный друг Бетховен.
Эти дельные парни-англичане сто лет тому назад занимали в мировой торговле еще более видное место, чем в наши дни, а из капиталов, стекавшихся на берега Темзы, охотно уделяли некоторую часть на произведения искусства и на поощрение их авторов. Не обладая выдающимися местными художниками или композиторами, англичане обращались, как и в наши дни, к иноземцам, в числе которых оказался также великий симфонист, которому кое-что перепало от щедрот альбионских. Уже в 1818 году он получил в подарок от своих поклонников (Клементи, Кальбреннера, Крамера и др.) прекрасный рояль фабрики Бредвуда, а впоследствии довольно значительное денежное пособие.
Благодарный композитор, узнав о таком подарке, обращается к графу Лихновскому за содействием в получении рояля из таможни, и в то же время благодарит знаменитого фабриканта.
Вена, 3-го февраля 1818 года.
Любезнейший друг Бредвуд!
Никогда и не испытывал такого удовольствия, как получив ваше сообщение относительно присылки фортепиано, каковым подарком вы сделали мне большую честь; оно будет служить мне алтарем, на который я сложу лучшие дары моего гения божественному Аполлону. Как только получу ваш прелестный инструмент, то вышлю вам лучшие плоды вдохновения первых моментов, которые я проведу близ него, чтобы отблагодарить вас и оставить память о себе, милейший г. Б., и желаю лишь, чтобы они были достойны вашего инструмента.
Глубокоуважаемый и любезный друг, примите уверение в искреннем почтении
вашего друга и преданнейшего слуги Луи ван Бетховена.
Вена, 3-го февраля 1818.
После высылки рояля, бывшего впоследствии у Фр. Листа, а ныне хранящегося, как драгоценная реликвия, в музее Будапешта, фабрикант пишет композитору:
Лондон, 17 июл. 1818.
Любезный госп. Бетховен.
Податель сего письма, мой друг г-н Штумпф, собирается ехать в Вену. Подобно всем любителям музыки, он страстно желает познакомиться с вами или хотя бы видеть вас и поговорить с вами и, если разрешите ему, настроить и исправить фортепиано, которое я имел счастье послать и которое, надеюсь, заслужило вашу похвалу. Я был крайне огорчен, узнав на прошлой неделе, что вы были опять больны, но надеюсь, последующие известия от вас или от моего уважаемого друга госп. Бриди о состоянии здоровья вашего будут вполне радостны.
Всегда ваш, любезный г-н Бетховен, ваш искренний друг
Томас Бредвуд.
Прошу вас передать искренний привет моему Бриди.
Графу Морицу Лихновскому.
Почтенный друг, любезный граф!
Из прилагаемого вы увидите, в каком положении дело, я не сомневаюсь, что множество затруднений будет сопровождать получение этого инструмента, так как он вскоре должен прибыть в Триест. Бриди уполномочен англичанином исполнить все необходимое, я жду результатов ваших любезных стараний и справок, а потом наверно придется обратиться письменно или словесно к его превосходительству самому гр. Стадиону. Надеюсь вскоре иметь удовольствие видеть вас. Искренне любящий и уважающий ваш
друг Бетховен.
Рабочая комната Бетховена. Художник Йохан Хохле. 1827
Тем не менее, при всем уважении к личности и творениям композитора, нелегко было лондонским приятелям Бетховена исполнять все его поручения; некоторые его произведения были для современников настолько непонятны и даже неисполнимы, что их отказывались покупать издатели и не могли ставить организаторы концертов; да и симпатии англичан, считающихся не без основания антимузыкальными и эксцентричными, к Бетховену способствовали не столько его композиции, сколько анекдоты о его странностях. Торопил же он своих приятелей с целью одновременного выпуска произведений в Австрии и в Англии, так как в противном случае рисковал быть жертвой контрафакций; на это намекает также заметка в его дневнике: «Оставляй за собой право назначения выпуска всех сочинений, так, например, сейчас виолончельных сонат; не говори ни слова издателям немецким и лондонским, не то они дадут меньше, а это нежелательно… Можно оправдаться тем, что произведение написано на заказ».
Музыкальный магазин в Paternostergasse, на вывеске которого красовалась надпись «Химическая типография», что в переводе на современный нам язык означает литография, был обычным местом свидания композиторов, виртуозов, литераторов и дилетантов, предпочитавших немецкую музыку итальянской, адепты которой собирались у другого выдающегося венского издателя, у Артариа. Хозяевами магазина были Штейнер и Хаслингер; первый с малолетства был здесь приказчиком, потом владельцем; лишенный потомства, он утешался значительными сбережениями и славой доброго, гуманного издателя, щедрого к бедным композиторам. Компаньон, а потом его преемник, Хаслингер, не внес в дело значительного капитала, но был очень энергичен и расчетлив, чему способствовали тощий кошелек и многочисленная семья. Хаслингер сам сочинял и печатал пьесы с фантастическими программами и необыкновенными названиями, что не раз вызывало остроты и насмешки Бетховена.
– Да поможет вам дьявол настрочить еще что-либо, – повторял часто Бетховен.
– Почему вы не призываете помощи Божьей, а все взываете к дьяволу? – спросил однажды Хаслингер.
– Дорогой Тобиас, – ответил композитор, – отец учил меня никогда не путать этих двух существ, и рассказал мне в детстве назидательный анекдот: некий итальянец ехал на лошади, которая все спотыкалась и падала на колени, а всадник все время твердил: «Да подымет тебя дьявол, да подымет тебя дьявол!» Встречный путник, видя мучения его, посоветовал итальянцу призвать помощь Божию, на что получил в ответ: «Я не так глуп и твердо помню слова Евангелия: да падут все ниц во имя Божие…»