Лет 10–15 тому назад средства композитора к существованию, его материальное положение были настолько обеспечены, что он самодовольно сообщал об этом своим приятелям; но обстоятельства изменились: он стал менее плодовит, а потому лишился значительных гонораров от издателей и сборов с концертов, которые он прежде устраивал, привлекая публику исполнением своих больших новинок; сам он также не выступал виртуозом, да и качества концертов, после наполеоновского разгрома и эмиграции знати, стали таковы, что Бетховену не было места.
О стесненном материальном положении композитора осенью 1820 года Брентано пишет своим знакомым:
«Положение его трудное, тяжелое, но об этом не надо говорить издателю… Виною тому не он сам, а его излишняя доверчивость к другим, в особенности к слабому кардиналу, который втянул его в болото, и он не может выбраться оттуда».
Сначала нужда в деньгах удовлетворялась краткосрочными ссудами приятелей и издателей; Штейнер, еще не получивший старого долга в 1300 фл., выдал композитору на два месяца 300 фл., в чем получил соответственную расписку.
Расписка.
Уплаченные мне сегодня заимообразно г. А. Штейнером наличными деньгами семьсот гульденов в. в. обязуюсь возвратить 30 декабря 1819 г. с 6 проц, интер. приказу моего г. заимодавца и тем выкупить мою настоящую расписку.
В удостоверение сего расписку сию сполна написал и собственноручно подписал – 30 октября 1819.
Людвиг ван Бетховен.
Даже часть неприкосновенного капитала, завещанного племяннику, была временно пущена в оборот, для чего пришлось, прибегнуть к содействию секретаря австрийского национального банка, Зальцмана, и еще какого-то неизвестного лица.
Г-ну Зальцману в Вене.
Уважаемый друг!
При всем своем желании не мог никак посетить вас. Множество занятий и незнание вашей квартиры помешали мне принести вам новогоднее поздравление, я хотел прийти к вам с моим племянником, но несчастный случай помешал этому, а теперь он болен. Я же вновь нуждаюсь в вашей помощи, потому что способен лишь строчить ноты, но ничего не смыслю в делах, простите, что опять надоедаю покорнейшей просьбой указать мне месяцы и числа, я приду к вам в назначенный вами час, в ваше бюро, где будете любезны указать ваше местожительство, и как только племянник поправится, мы посетим вас, кроме того, я должен извиниться перед вашей супругой, ибо помнится я как-то сказал ей возмутительную грубость, конечно, без злого умысла, но я должен уладить это и потому ожидаю прощения и отпущения грехов.
С глубочайшим почтением ваш друг и слуга Бетховен.
Пожалуйста, похлопочите о дражайшем дивиденде, чтобы я мог получить его сегодня или завтра, ибо наш брат всегда нуждается в деньгах, а из нот не сошьешь енотовой шубы.
Баден, 27 сентября 1821
Милостивый государь, простите за хлопоты, которые причиняю своей смелостью. Я поручил подателю сего, г-ну фон разменять или продать один банковый билет. Так как я незнаком с этим делом, то прошу вас покорнейше дать ему советы и указания. Прошлою зимою и летом разные болезни расстроили мои денежные дела. Я здесь с 7-го сентября и должен остаться до конца октября. Все это стоит много денег и мешает мне зарабатывать обычным путем. Хотя я ожидаю денег со стороны, но билеты стоят так высоко, что я счел это самым легким способом помочь себе в данный момент, а впоследствии куплю опять банковый билет. Скорее, немедленно.
Ваш друг Бетховен.
Вы сейчас поймете мой финансовый гений. Когда это письмо было готово, то посоветовался я с одним другом. Оказалось, что нужно только отрезать купон, и цель достигнута. Я очень рад, что более не затрудню вас.
Ваш Бетховен.
Политическая и социальная жизнь Европы, а в частности и в особенности Австрии, всегда занимала композитора, о чем нередко он упоминал в своих письмах. Ближайший после Венского конгресса период был эпохой торжества реакции; вслед за Французской революцией и ее раскинутыми по миру идеями, вслед за многолетними войнами Наполеона последовало возрождение темных сил, к которым примкнуло немало выдающихся ученых, профессоров и писателей. Император Франц с помощью Меттерниха привлек к деятельности на пользу отечеству целый ряд талантливых лиц: Фр. Шлегель, Вернер, Ад. Мюллер и многие другие оказались верными слугами царствующего дома и его камарильи. В основанной ими газете и в их проповедях проводились идеи, блестяще развитые, но скрывавшие в себе яд для народа и нектар для правительства; все сводилось к тому, чтобы задушить общественное движение, погубить лучшие силы страны, закрыть все пути к благоденствию низших классов.
«У меня сегодня был Валлисхаузер, – пишет Бетховен в дневнике, – он рассказывал, что Шлегель только пьет, ест и читает библию, а Вернер, вероятно, кончит сумасшествием, так как никто не ходит на его проповеди… У Вернера все три жены еще живы… Прежде, чем учить народ, им следовало бы самим исправиться… Геррес погиб здесь навсегда, так как опять решился сказать правду… Глупость и ничтожества всегда неразлучны… Лекции Бернта о средствах против мнимой смерти и т. д., с гравюрами, 8°, Вена, 1 фл. 30 кр… Валлисхаузер, № 543 Hoher Markt; Ивана Симонова описание путешествия и открытий в южном Ледовитом океане…» и т. д.
Преследование свободной мысли и слова реакционным правительством доходило до того, что Грильпарцер получил выговор от полицеймейстера за стихотворение «Древний и современный Рим», якобы неуместное под пером христианина-автора. Подобные факты вновь наводят Бетховена на мысль о поездке в Англию, где народ не испытывал этого ига; с восторгом слушал он рассказы Блехлингера об австрийских революционерах, героизму которых страна была впоследствии обязана своим процветанием, и охотно вспоминал о временах Директории во Франции.
– Вам следует воспеть Наполеона в гимне; вы ведь не поняли его, – сказал однажды Бернард композитору.
Деспотизм императора Франца и его первого министра быстро отразился на всех проявлениях общественной жизни и, в частности, на искусстве; 11 марта 1820 года «Wienerr Zeitschrift» писал: «С тех пор как имена Моцарта и Бетховена изгнаны из концертных программ, только девятилетняя Леопольдина Блахетка решилась играть классическую музыку, включив в свою программу концерт B-dur Бетховена».
Весной 1822 года «Allgemen. Music-Zeitung» писала:
«Со времени усилившейся глухоты Бетховен наш избегал игры при посторонних слушателях, но теперь, видимо, вернулся к ней. Он уже не раз приводил в восторг общество своими мастерскими импровизациями и доказал, что с былой силой и любовью все еще владеет инструментом. Будем надеяться, что перемена эта отразится благотворно на искусстве».
Джон Рассел рассказывает об одном из музыкальных вечеров у баронессы Путон, где играл Бетховен:
«Он вовсе не заботился о внешности, а потому имел несколько дикий вид, волосы его, не тронутые ни ножницами, ни гребнем в течение многих лет, ниспадали на лоб в таком беспорядке и изобилии, что их можно было сравнить со змеями на голове медузы. Совершенная потеря слуха лишает его всех удовольствий общения с людьми и вызывает его раздражительность. Даже среди лучших друзей все должно делаться по его воле… Я слышал как он играет; однако нелегко было добиться этого, так как он не выносит просьб этого рода. Если бы его прямо попросили доставить обществу удовольствие это, то он отказал бы наотрез; надо было прибегнуть к хитрости. Постепенно все гости удалились из комнаты, оставив только Бетховена и хозяина, бывшего одним из приятелей его. С помощью записной книжки они вели разговор об акциях. Хозяин как бы нечаянно тронул клавишу открытого фортепиано, около которого они сидели, потом начал наигрывать какую-то пьесу Бетховена, ошибаясь и уродуя ее до тех пор, пока композитор не принялся поправлять его. Тогда хозяин также встал и вышел к гостям, которые из соседней комнаты наблюдали за Бетховеном и ждали последствий этого маневра. Оставшись один, Бетховен сел за фортепиано, стал брать бессвязные аккорды, потом начал импровизировать и играл с полчаса. Знатоки были в восторге; остальные с любопытством следили за отражением исполняемого на лице артиста. Характер игры его был смелый, повелительный, бурный, иногда же сменялся настроением нежным, ласкающим».
Тот же современник рассказывает в своих мемуарах другой эпизод, отражающий знакомую уже нам натуру композитора, склонного к причудам и грубым выходкам:
«Он часто посещал ресторан, где, уткнувшись в газету, за стаканом вина или пива, за порцией сыра или копченой селедки, просиживал целые вечера. Однажды к столу его подсел господин, наружность которого не понравилась композитору; он несколько раз взглянул на этого непрошеного соседа в упор, сплюнул на пол, смял газету, вскочил и направился к выходу, крикнув на всю комнату:
– Что за гнусная рожа!
Весьма выдающийся скрипач, солист испанского короля, Александр Буше, концертируя по Германии, провел весну 1822 года в Вене. Его биограф Валла с истинно французской развязностью рассказывает о его свидании с Бетховеном, очевидно, прикрасив и дополнив своей изобретательностью подробности этого визита. Буше имел с дюжину рекомендательных писем к Бетховену. По приезде в Вену он постучал у дверей скромной квартиры, в которой жил великий артист. Служанка ответила ему, что Бетховена нет дома.
– В котором часу его можно застать?
– Этого я вам не могу сказать.
Буше отдает этой женщине одно из своих писем и удаляется. На следующий день он не был счастливее и оставил второе письмо. Вечером он возвратился также без успеха и продолжал так каждый день. Бетховен добросовестно бросал в корзину все письма, которые его прислуга передавала ему от имени г. Буше и которые были подписаны герцогами, князьями, музыкальными фирмами, финансистами, которые для него имели одну цену. Но едва он прочел шестнадцатое письмо, как схватил свою шляпу и побежал, точно сумасшедший, искать Буше. Оно было написано и подписано рукой его дорогого друга Гете. Кто имеет рекомендацию Гете, тот не может быть назойливым, тот должен быть великим артистом.