Г-жа Ш. выдаст всю необходимую провизию, поэтому приходите сегодня около 2 часов к обеду. Получил хорошие известия, между нами, чтобы мозгляк ничего не узнал бы об этом.
Бетховен.
…Так как я узнал, что к моему концерту 7-го апреля, то прошу е. сият, разрешить мне устройство концерта 8-го апр. в большой ред.-з., именно в полдень; тогда не придется спешить ни мне, ни моим произведениям. Я очень обязан е. с. за постоянное внимание ко мне и это тем более лестно, что е. с. не относится безучастно к моим произведениям. Надеюсь найти случай доказать мое глубокое уважение…
Прошу вас прийти ко мне завтра, если возможно пораньше или около 8, так как я должен вам сообщить нечто кислородно-кислое. Дюпор сказал вчера, что он мне писал, но я письма не получил. Главное, он уверял меня, что согласен. Но ожидает все-таки еще главного скачка через авансцену.
От нижнего cis до верхнего F. Бетховен.
После шестинедельных всевозможных переговоров я точно выварен и выпарен; изжарен. Что же, наконец, выйдет из концерта, о котором столько судили, если цены не будут повышены? Что останется мне после таких расходов, когда одна переписка стоила так дорого?
Теперь, после двенадцати, в «Грушу», проголодавшийся и про…; потом в кофейню, опять сюда, и сейчас же в Пенцинг, не то останусь без квартиры.
В кофейне Mariahulf ожидаю вас к 3 часам.
В «Золотую Грушу», добрейший!
Только самое нужное. Может быть, уже у вас все! Сейчас после обеда пришлю обещан.
Добрейший!
Найдете нас в «Золотой Груше», оттуда в кофейню.
Обедаю в «Груше»; оттуда в кофейню. В «Груше» закажу для вас, но если не найдете меня там, то приходите в кофейню, так как не знаю наверняка придете ли.
Я уже в «Груше». Приходите за мной. Б.
Мне надо с вами поговорить; приходите, пожалуйста, к обеду. Стол будет накрыт к 2 часам.
Сильного дождя не будет, да и не мешает принять второе крещение вам.
Когда идет почта из Дрездена.
На конверте надо…его величеству королю саксонскому. Если узнаете что-нибудь о квартирах. Увижу ли вас на днях? —
Адрес. Г-ну А. Шиндлеру № 60 Котгассе.
В наши дни в европейских столицах, где имеются многочисленные опытные оркестры, уже свыкшиеся со сложными партитурами последователей Бетховена, такие колоссальные произведения, как 9-я симфония и месса, вызывают усиленную, продолжительную подготовку оркестра, хора и солистов; репетиции частные и общие растягиваются на протяжении нескольких недель и даже месяцев. Каково же было автору работать с музыкантами и певцами, совершенно незнакомыми с этим новым для них языком звуков, с этими неведомыми приемами и оборотами новой музыкальной речи в своеобразном и трудном изложении глухого композитора!
«Одна репетиция для указаний технического свойства, другая, для указаний экспрессий», – записывает автор в своем дневнике, покорясь воле Дюпора и получив разрешение устроить лишь две общие репетиции; но еще задолго до них пришлось испытать много хлопот с организацией хора и оркестра, имея при этом в виду наименьшие расходы.
«Многие музыканты, – пишет Шиндлер в тетради, – играющие на духовых инструментах в театре, заявили об отказе от платы за репетиции; для Бетховена, говорят они, готовы на все. Все охотно готовы участвовать в концерте… Умлауф еще не освоился с партитурой, но хор привык к нему…»
Узнав о намерении автора, ради сокращения расходов воспользоваться участием любителей, многие члены венского музыкального общества стали осаждать его предложением своих услуг, одни добивались участия в хоре, другие, вооружившись скрипками в магазине Ржехачека, стремились занять места рядом с Шупанцигом. Покончив с составом исполнителей, приступили к частным репетициям, во время которых Бетховену пришлось давать бесчисленное множество указаний и объяснений своих необычайных музыкальных замыслов.
«Значит, совершенно так, как при пении со словами?» – спрашивает Шиндлер в тетради, и автор поясняет ему, что контрабасы должны исполнить речитатив (в presto симфонии).
«Для первого раза, – пишет племянник там же, – все шло отлично, басы шли хорошо; когда все разучат, дело пойдет совсем прекрасно».
При репетициях хора, согласно указаниям дирижера, автор сделал несколько исправлений и изменений в партитуре, но когда все восстали против си-бемоль при словах et vitam, то композитором овладело упрямство, да и могло ли быть иначе? Бетховен требует от певцов исполнения своего произведения, а какие-нибудь хористы объясняют ему, что си-бемоль (в Credo мессы), часто повторяемое, надрывает их голоса!.. Так и осталось по настоящее время это си-бемоль в мессе, соперничая с си чистым и с еще более частыми ля в последней части симфонии. Непоколебимый автор остался в уверенности, что хоры покорились его воле, тогда как недосягаемые для певцов ноты целыми группами превращались в паузы или варьировались ad libitum; причем не одно бранное слово раздавалось по его адресу.
Не менее затруднений было с солистами, также принявшимися за работу с большим рвением. Узнав о предстоящем концерте, Унгер предложила Шиндлеру свои услуги и взялась пригласить Зонтаг и баса Прейзингера; передавая об этом композитору, Шиндлер замечает, со своей стороны, что Унгер «очень прилежна, но школа ее несовершенна, а Зонтаг, обладая лучшей школой, очень легкомысленно относится ко всему».
В начале 1893 года Шиндлер обращается к композитору в разговорной тетради.
– Когда мы навестим Унгер? Она действительно интересна. Она шлет вам тысячу благодарностей и вскоре лично поблагодарит вас. Что же касается 24-летнего юноши, о котором вы поручили передать ей, она просила сказать вам, что ваше внимание и похвала дороже для нее, нежели расположение всех 24-летних юношей Вены.
Бетховену, видимо, доставляли высокое наслаждение посещения этих двух необыкновенно красивых обладательниц необыкновенно обширного и чарующего голоса. Лишь в период усиленной работы над 9-й симфонией и последними квартетами композитор отклонял эти визиты. Чаще являлась к нему Унгер, у которой, к сожалению, украли впоследствии письма к ней Бетховена и которая оставила в разговорной тетради такие строки:
– Благодарю вас за милое, любезное письмо. Буду хранить его, как святыню. К сожалению, совершенно не заслуживаю ваших отзывов…
– Как грустно, не могу дольше остаться в вашем милом обществе. Я едва вырвалась к вам. Будьте здоровы. Вскоре опять явлюсь к вам и привезу прелестную Зонтаг…
– У вас слишком мало веры в себя. Разве поклонение всего света не сделало вас более гордым? Почему вы не хотите верить, что все жаждут выразить вам свое поклонение при исполнении нового произведения? О, упрямец! Не могла устоять против желания повидать еще раз нашего великого маэстро…
А по уходе ее Шиндлер пишет:
– Что за прелестная девушка! Сколько в ней искренности и огня!
В другой раз Шиндлер замечает:
– Зонтаг будет тоже очень полезна вам, так как девица эта замечательно трудолюбива и очень образована.
– Я пришла не затем, чтобы вкусно поесть, – пишет там же Зонтаг, видимо, застав композитора за обедом, – а с целью познакомиться с вами, о чем я давно мечтала.
Не раз являлись обе поклонницы к великому симфонисту за советами и указаниями; как в святилище, входили они к нему и порой старались спеть глухому автору, охотно проходившему с ними партии, но смутно воспринимавшему звуки их голосов. Обе певицы принадлежали к тому поколению артисток, которые еще не отреклись от старинных приемов примадонн в операх итальянских маэстро, до Россини включительно, когда авторы с легким сердцем следовали установившемуся обычаю и по требованию исполнителей изменяли десятки нот, тактов, пассажей и целых страниц партитуры. Музыкальные идеи Бетховена в связи с глухотой и отсутствием сноровки в вокальной композиции создали для знаменитых певиц ряд препятствий, едва преодолимых. Уже в первой части мессы, в Kyrie, предстояло певицам выдерживать целые такты и долгие ноты (на слово Chtiste) в темпе Andante, что было крайне утомительно.
Напрасно артистки просили, для облегчения исполнения, ускорить здесь темп; в ответ им автор лишь улыбался. Когда же перешли к симфонии и автор вновь проявил свою настойчивость, настроение артисток изменилось.
– Вы – тиран для певцов и певиц, – сказала ему Унгер раздраженно.
– Вы избалованы, – ответил, смеясь, композитор, – итальянской музыкой, поэтому вам это кажется трудно.
– А это? Какие высокие ноты! Нельзя ли изменить? – воскликнула Зонтаг, указывая на мелодию при словах «den Wurm», повторяемую на тех же нотах хором.
– А здесь для альта слишком высоко, – прибавила Унгер, указывая другое место в партитуре. Но автор отвечал весело:
– Нет, нет, нельзя изменить!.. Постарайтесь, и все преодолеете.
– Ну, так давайте страдать во славу Божию! – заключила Зонтаг и отправилась домой работать над творением музыкального тирана.
С мужским персоналом также не обошлось без затруднений; правда, тенор, впоследствии известный Хайдингер, сразу овладел своей партией и был безупречен, но бас Прейзингер не мог взять высокого фа-диез в первом речитативе симфонии, и автору пришлось сделать для него изменение, что не помешало певцу сорваться и провалить свою партию в концерте. Шиндлер со своей стороны содействовал уступчивости композитора, уверив его, что ни один бас в Вене не может взять фа-диез; тем не менее автор оставил в партитуре эту ноту, уничтожив вариант, написанный для Прейзингера.
Накануне концерта Шиндлер пишет в разговорной тетради: «За Зонтаг я не боюсь ничуть, она клянется взять все трудные ноты; она решительная, но Унгер не уверена в себе».
Были препятствия также со стороны цензуры: сначала она запретила исполнение церковной музыки в концерте и упоминание мессы, но, по протекции гр. Лихновского, разрешила поставить под названием «гимнов» три части мессы: Kyrie, Credo и Agnus, – о чем автору также пришлось специально просить одного из цензоров.
Милостивый государь!