С глубоким почтением и благодарностью ваш друг Бетховен.
Его благородию
г-ну ф. Браунхоферу, профессору медицины etc.
Через несколько дней доктор вновь выслушивает настойчивые уверения пациента в том, что только вино может подкрепить силы его.
– Ваши нервы слишком возбуждены, – возражает врач, – организм ваш не выдержит спиртных напитков и погибнет.
Недоверие к врачу овладевает им, он начинает манкировать предписаниями доктора, называет его глупцом, комедиантом и все чаще теряет его рецепты.
Уже в день переезда в Баден композитор пишет брату, находившемуся в Вене, об очистке квартиры, так как была к осени намечена новая и последняя, в Scharzpaniergasse; дело идет преимущественно о снятии и переносе звонковой проводки и о повреждениях, за которые домохозяин требовал особой платы.
К брату Иоганну.
Баден, 6 мая 1825 г.
Ни за что не оставлять звонка, проводки и т. п. в прежней квартире; этим людам не было поручено лишать меня чего-либо. Когда я был там, слесарь не пришел, чтобы снять звонок, а болезнь помешала мне послать сейчас же отсюда в город. Можно его снять, так как никто не имеет права присвоить его. Что бы там ни было, я ни в коем случае не оставлю там звонка. Мне здесь так нужен звонок, и я воспользуюсь этим, потому что здесь обойдется вдвое дороже, чем в Вене. Дороже всего ценят слесаря проводку. Если надо сейчас же в и.-к. полицию. Окно в моей комнате было точно в таком же состоянии, как при найме, но все же можно заплатить за него и за кухонное, за оба 2 фл. 12 кр. За ключ не заплачу, так как мы его не нашли, когда мы переехали, то дверь была заделана или заколочена и так оставалась до того, как я уехал. Ключа никогда не было, так как ни тот, кто жил до нас, ни мы, конечно, в нем не нуждались. Если нужно устроить подписку, то готов служить своим кошельком.
Людвиг ван Бетховен.
По возвращении в свое имение брат Иоганн вновь приглашает композитора к себе и вновь последний отклоняет приглашение.
Уважаемый братец!
Так как ты столь удачно раздобыл книгу, то прошу тебя доставить ее сюда владельцу. Опять прелестная история! Ты хочешь, чтобы я посетил тебя; об этом уже давно высказался, прошу тебя не возобновлять этого разговора, потому что мое решение непоколебимо. Избавь меня от подробностей об этом, так как я неохотно повторяю то, что причиняет неудовольствие. Ты счастлив, и я хочу этого; оставайся таковым, потому что всякий чувствует себя лучше всего в своей сфере.
Один только раз я воспользовался твоей квартирой; но я чуть не заболел от печки; поэтому-то лишь один раз. Так как у меня есть теперь квартира, то едва ли воспользуюсь комнатой, которую предлагаешь мне. Когда пишешь мне, то запечатывай, по крайней мере, письма и адресуй их к Карлу в Вену, так как пересылка сюда стоит слишком дорого. Настоятельно прошу тебя еще раз послать книгу, принадлежащую механику на Грабене, так как это просто что-то неслыханное и меня немало смущает. Итак, книгу, книгу! – прислать быстрее, скорее к Карлу, в Вену!
Прощайте мой уважаемый брат. Бог с вами!
Ваш Людвиг.
Баден, 13 июля 1825 г.
Господину Иоганну в. Бетховену. Землевладельцу в Гнейксендорфе, станция Креме.
В тоне жалобы и недовольства, гармонировавшем с настроением больного композитора, записан приятелями ряд строк в разговорной тетради.
Рукой Хольца: «Женщины стали ныне крайне развратны; третьего дня слышал я невероятные вещи о женщине, за которую готов был поручиться головой… Полиция обходится страшно дорого; в самом скверном трактирчике нет стола, за которым не торчал бы переодетый шпион… В наше время лучше всего живется глупцам и лучшая система – обскурантизм… Правительство представляет собою шайку бездельников… У нас также появились бы ученые, но этого не разрешается… При таком образе жизни вы теряете очень много времени… Окружите себя опять людьми, которые хорошо относятся к вам (таких очень много). Почему не устраивать этого здесь, не каждый день, а 2–3 раза в неделю!..»
Рукой Бернарда: «Можем гордиться тем, что мы – добрый, искренний народ, но на великие дела мы не мастера…»
Рукой Куфнера: «Просвещение юношества нежелательно; предпочитают невежество… Генц (секретарь Меттерниха) – негодяй: ради маммоны он продал себя и народ… В наши дни цензура не пропустила бы даже оперу «Дон-Жуан»… Слова запрещены; к счастью свободны еще звуки!..»
Рукой Шиндлера: «Ф. Кулау очень скромный человек со слабой конституцией, с конституцией a l’Autriche… Совершенно верно: не дай Бог, если полиция доберется до нас… Уже 36 лет знаком я с вами, и моя главная мечта – видеть вас свободным от житейских забот. Как друг, советую вам устраивать каждую зиму серию в шесть концертов с абонементом».
Увы, свободным от житейских забот мечтал Бетховен видеть себя лишь на чужбине, в Англии, и эти мечты стали теперь менее соблазнительны после письма Риса, предостерегающего больного маэстро от переезда в страну, где симпатии общества часто ограничиваются рукоплесканиями.
Годесберг, 9 июн. 1825 г. Милейший Бетховен!
Уже несколько дней я из Ахена, и очень счастлив сообщить вам, что ваша новая симфония исполнена была весьма старательно и с огромным успехом. Это была трудная задача; в последний день я три раза подряд репетировал финал, но все мы, и в особенности я, были вознаграждены успехом. Это произведение несравненно; и если бы вы даже не написали ничего другого, то обессмертили бы себя одной этой симфонией. Куда вы нас поведете?
Так как вам интересно услышать еще что-либо об исполнении, то сообщаю вам вкратце. Оркестр и хор состояли из 422 лиц, между ними было много выдающихся. В первый день начали моей новой симфонией, а затем «Торжество Александра» Генделя. Второй день начался вашей новой симфонией, затем «Davidde penitente» Моцарта, увертюра к «Волшебной флейте» и «Христос на горе Елеонской». Аплодисменты публики были просто ужасны. Я был уже с 3 мая в Ахене для репетиции; в знак восторга и энтузиазма публики мне поднесла одна дама (кстати, очень красивая) стихотворение и лавровый венок; меня забросали цветами из верхних лож. Все были веселы и счастливы, и вы согласитесь со мной, что это было лучшее в течение 7 дней Троицы.
Мне бесконечно жаль, что другие ваши произведения пришли слишком поздно, чтобы можно было ими воспользоваться, это было невозможно. Прилагаю при сем, дорогой мой, вексель в 40 луидоров на имя Гиппенмайера и Комп, в Вене, как мы условились, и прошу вас как можно скорее подтвердить получение их, чтобы я мог свести все счеты с Ахеном.
Мне очень приятно, что вы не приняли ангажемента в Англию. Если хотите туда переехать, то предварительно обсудите всесторонне. Только Россини получил от театра 2500 фунтов стерлингов. Если англичане хотят сделать что-нибудь необыкновенное, то достигают этого общими усилиями. В аплодисментах и почестях у вас не будет там недостатка, но этого у вас уже достаточно на всю жизнь.
Будьте счастливы, дорогой Бетховен.
Навеки ваш Фердинанд Рис.
В июле 1825 года в Вену, а потом в Баден пришел пешком из Бреславля органист Фрейденберг, чтобы поклониться своему «земному божеству», встретившему его очень любезно.
– Вообще он был ласков и добр, – рассказывает органист, – но сделал ужасную гримасу, когда я назвал последние произведения его непонятными и странными. Когда разговор коснулся Баха (Bach – ручей), то Бетховен, с благоговением отзываясь о нем, воскликнул: «имя ему должно быть – океан, не ручей!»
В безграничном поклонении Баху и Генделю зародилась у Бетховена мысль написать ораторию, о чем не раз упоминалось нами ранее; теперь мысль эта была близка к осуществлению.
Еще в 1815 году он обещал ораторию венскому музыкальному обществу; затем, в 1818 году, под влиянием часто и с успехом исполнявшейся оратории аббата Штадлера «Освобождение Иерусалима», общество обусловило героическое содержание ожидаемого от Бетховена произведения; в 1824 году композитор даже заключил договор о продаже венскому музыкальному обществу и получил 400 гульденов задатка, сохранив за собой право издания за границей, а еще ранее того племянник заявил ему, что «Бернард, по совету Канне, сократил ораторию… Общество даст все, что захочешь… Хаушка очень доволен последней обработкой… Англичане возьмут ее тотчас…» «И все музыкальные общества Европы», – приписал там же брат Иоганн.
Но композитору не давалась эта работа, и уже в 1824 году он оправдывается перед дирекцией общества в своей неисправности.
В дирекцию общества любителей музыки в Вене.
23-го янв. 1824 г. Милостивые государи!
Я завален работой и все еще вожусь с больными глазами, поэтому простите, что опоздал ответом. Что касается оратории, то надеюсь veritas odium non parit; но я выбрал г-на ф. Б. написать ее; меня уверили, что общество поручило ему это. Так как г-н ф. Б. редактирует газету, то трудно с ним сговориться. Это была бы длинная история и весьма мне неприятная, потому что г. ф. Б. написал для музыки только Либуссю, которая тогда же не была исполнена, но которую я знаю с 1809 г., и в которой с того времени многое могло быть изменено; поэтому я считал осуществление этой затеи весьма трудным и настаивал на присылке всего текста. Наконец, правда, я получил первую часть, но по словам Б. в ней следовало кое-что изменить и, насколько я помню, пришлось отдать ему ее обратно! Наконец, вновь, одновременно с обществом, я получил все, но за это время набралось множество заказов, которых я не мог по болезни исполнить раньше, пришлось спешить, чтобы выполнить все свои обязательства, тем более что к сожалению, живу, как вам вероятно известно, трудами своего пера. В оратории Б-а должно быть очень многое переделано. Я уже сделал некоторые указания, вскоре окончу остальные и сообщу тогда, потому что ее нельзя оставить такою, какова она сейчас, хотя содержание придумано удачно и стихи имеют свою прелесть. «Христос на Масличной горе» был написан мною с поэтом в две недели, но поэт был музыкальный и уже много написал для музыки, и я мог каждую минуту с ним советоваться. Не будем разбирать достоинств подобных стихотворений. Мы все знаем, как следует относиться к ним; надо держаться золотой середины. Что касается меня, то я охотнее переложил бы на музыку Гомера, Клопштока, Шиллера, если бы даже пришлось бороться с трудностями; эти бессмертные поэты заслуживают того. Как только окончу с Б. переделки в оратории, буду иметь честь известить вас об этом и назначить время, когда общество может наверняка рассчитывать на получение. Вот пока все, что могу сообщить об этом. Что касается 400 фл., которые мне прислали помимо моего требования, то я возвратил бы их давно, если бы знал, что дело с оратор., затянется дольше, чем думал. Мне было бы гораздо неприятнее, если бы я не высказался об этом. Поэтому я имел в виду уплатить обществу пока, по крайней мере, проценты с этой суммы. Ни г-ну Шиндлеру, ни брату моему я не поручал сообщать вам относительно устройства моего концерта совместно с обществом, и только изредка приходила мне на ум возможность такого сочетания; покорнейше прошу сообщить об этом также г-ну Л. ф. Зонлейтнеру, во всяком случае, благодарю вас сердечно за предложение общества поддержать меня и вообще помочь, чем воспользуюсь в свое время. Буду рад если общество воспользуется после моего концерта произведениями, среди которых находится также новая симфония, потому что большая месса написана