С этим отзывом Клейн обратился к издателю Петерсу.
К Петерсу, музыкальному издателю в Лейпциге.
Майнц, 8 сент. 1826. Глубокоуважаемый и милостивый государь!
Г. Генрих Гугель из Петербурга, бывший недавно здесь, рекомендовал мне вас, как очень дельного предпринимателя, и советовал мне предложить вам скрипичный квартет, написанный мною и посвященный нашему уважаемому Бетховену в Вене. Из прилагаемой копии его письма вы усмотрите, как сей великий композитор отнесся к этому произведеньицу. Если вы склонны издать этот квартет, то перешлю рукопись через г. книгопродавца Купферберга. Что касается гонорара, то я попросил бы только известное число экземпляров и некоторые другие ноты. В надежде получить вскоре благоприятный ответ
остаюсь с совершенным и глубоким почтением, покорнейший слуга барон фон Клейн.
Полемика между музикологами о подлинности некоторых частей «Реквиема» Моцарта, вызвавшая ряд статей Готфрида Вебера и возражение аббата Штадлера, этого крайнего консерватора и врага бетховенской музы, не осталась незамеченной великим поклонником Моцарта; в порыве увлечения статьей Штадлера он благодарит его за восстановление истины, не преминув снабдить записку игрой слов Andre (фамилия композитора) и andere (другой, иной).
К аббату Максимилиану Штадлеру.
6-го февр. 1826 г. Многоуважаемый и высокочтимый!
Вы поступили поистине прекрасно, воздав должное памяти Моцарта вашей мастерскою и вполне обстоятельною статьею; все светские и все миряне, все, что только живет музыкою или имеет к ней отношение, должно быть вам признательным. Чтобы подобно Г. В. завести речь о таких вещах, надо знать либо очень многое, либо ничего.
Видя эти удивительные познания г-на В. в гармонии и мелодии, вспоминаешь покойных старых наших компонистов, Штеркеля, Калькбреннера (отца), Андре (не совсем другого) и т. д. Requeiscant in расе! Глубоко благодарен вам, почтенный друг, за радость, которую вы мне доставили, познакомив с вашей статьею; я всегда был ревностным поклонником Моцарта и останусь им до последнего вздоха. Вскоре обращусь к вашему благословению.
С истинно глубоким почтением пребываю Бетховен.
Однажды, после обеда, Бетховен с Шиндлером зашли в музыкальный магазин Хаслингера (бывший Штейнера и Ко), где часто бывал в это время дня аббат Штадлер; неожиданно для всех Бетховен, среди общего разговора, подошел к аббату, стал перед ним на колени, попросил благословения и затем поцеловал его руку, а аббат, видимо отнесшийся с некоторым недоверием к выходке музыканта-атеиста, прибавил к словам благословения: «если не на пользу, то не во вред». Прочие присутствующие, приняв это за фарс, стали громко смеяться и шутить. Никто не понял Бетховена, его мыслей и чувств, обладавших им в эту минуту.
Шведский поэт Аттердам, приехав в Вену, задумал посетить великого композитора и обратился с этой целью к одному общему знакомому, Игнатию Хейтелесу. «Мы поднялись во второй этаж, – рассказывает последний, – дверь не была заперта, мы вошли, прихожая была пуста. Мы стали стучать все громче, но напрасно, хотя из комнаты доносился шум. Мы вошли и остановились в изумлении. На противоположной стене висели большие листы бумаги, а перед ними, спиною к нам, стоял Бетховен, но в каком виде! День был жаркий, композитор, сняв платье, в одной только рубашке, писал на стене ноты красным карандашом, то приближаясь к ней, то отступая несколько шагов, то отбивая такт, то ударяя по клавишам своего бесструнного инструмента, ни разу не повернувшись к нам…»
В числе посетителей и новых знакомых Бетховена была певица Нанетта Шехнер (1806–1860), родственница Шиндлера, некогда достойная соперница Зонтаг и Шредер-Девриан. О предстоящем визите ее Шиндлер ведет беседу в разговорной тетради:
– Я пришел просить разрешения вашего привести к вам Belle Шехнер, страстно желающую познакомиться с вами, – настоящее чудо природы.
– Этого Вена еще не слыхала, будь у этой милой девицы итальянское имя, она была бы выше всех певиц в мире.
– Из Мюнхена.
– Orlandi и еще другая.
– Природа наградила ее слишком щедро, ее дарования хватило бы на трех.
– Мильдер гораздо ниже, сегодня «Дон-Жуан», а потом примутся за «Фиделио».
– Если репетиция не помешает Шехнер завтра, то мы к 5 часам придем к вам, а может быть и с матерью ее, прекраснейшей женщиной.
– В ней вы найдете не красавицу, но хорошенькую, честную и степенную девицу, которая кроме искусства всецело предана домашнему хозяйству, ибо их 10 детей, и всех она содержит и учит на свои заработки.
– При ней находится только мать, одна сестра и брат; теперь мы придем к вам с визитом, потом вы можете ее пригласить к обеду, она очень простая и без малейшей претензии, имейте в виду, что она не стесняется стирать и гладить для своих младших сестер и братьев.
– Итак, мой великий maestro, если в театре не задержат, то завтра к 5 часам приду с моим интересным приложением, в противном случае, придем в другой раз и в тот же час.
– Так вы должны дать мне письменное удостоверение, иначе она может не поверить мне.
– Я не так близок с Шехнер, чтобы требовать безусловного доверия к моим словам.
– Девица в мою квартиру?
«Бывало, – говорит Хольц, – видели Бетховена с развевающимся на груди и надетым навыворот галстуком… твердили, что гениальный человек этот занят, видимо, иными думами, а не туалетом своим». В разговорной же тетради того времени Хольц пишет: «Даффингер хочет нарисовать вас, его побуждает не только слава ваша, но также крайняя необычайность черт лица вашего».
Другой современник рассказывает, что Бетховен обещал кому-то из малознакомых ему дилетантов рукопись своей последней незначительной пьесы; когда же за рукописью явилась мать этого дилетанта, то кухарка не впустила ее к композитору.
– Его нельзя видеть, ему нездоровится…
Посетительница хотела что-то возразить, но в эту минуту высунулась в дверь голова Бетховена.
– Спрячьтесь! – едва успела проговорить кухарка и втолкнула посетительницу в темный чулан над лестницей.
Так и ушла она, не получив нот, а спустя несколько дней ее сын получил от композитора записку.
Милостивый государь!
Недавно моя глупая экономка отказалась принять вашу мать и не сказала мне ни слова об этом. Я сделал выговор за то, что она не ввела ее в мою комнату. Всем известна дикость и грубость людей, к несчастью, окружающих меня, поэтому прошу прощения.
Преданный вам слуга Л. в. Бетховен.
Этот старый мученик, этот страдалец еще мог ободрять молодые таланты, в нем еще не иссяк источник того чудесного бальзама, который облегчал другим невзгоды жизни.
Хольц пишет в 1826 году в тетради: «Ваши ободряющие речи окажут, конечно, на Грильпарцера сильное действие… Вы не могли бы работать в таком состоянии, и это было бы непостижимо, если бы вы не обладали способностью возвышаться над людскою мелочностью, отрываться от обыденной жизни». А безутешно влюбленный поэт Грильпарцер пишет там же:
«К несчастью, я хандрю, и этим многое объясняется. Работа не доставляет мне удовольствия. О, если бы я обладал тысячной долей вашей мощи и энергии!.. Не случалось ли вам бросать работу из-за каких-либо пустяковых житейских мелочей, например любви?..»
Наиболее благотворное влияние на настроение Бетховена, из всех окружавших его приятелей, имел лишь Карл Хольц, развязность обращения которого, остроумная речь, многочисленные услуги и постоянное жизнерадостное расположение духа вносили луч света и теплое участие в квартиру композитора на Schwarzpaniergasse. Правда, двадцатисемилетний дилетант иногда не находил в себе сил отогнать от него мрачные думы; правда, молодой человек прибегал порой к средствам, усиливавшим его физические недуги, водил его по ресторанам, устраивал кутежи, старался в струе рейнского вина утопить страдания больного мизантропа, но в общем благотворное влияние Хольца не подлежит сомнению, а дружественные отношения композитора к нему в 1825 и 1826 годах, по своей сердечности, интимности и безграничному доверию, превосходят даже долголетнюю дружбу с Шиндлером, Пасквалати, Лихновским и Хаслингером. Нужно ли вразумить Карла и предостеречь от новых проказ, Бетховен советуется со своим деревцом (Holz – кусок дерева); хочется ли ему поделиться с кем-нибудь своим смущением по случаю появления в «Цецилии» музыкальной шутки на Хаслингера, к «милой щепочке» летит послание, в котором композитор старается объяснить это происшествие местью Шотта, а Хаслингера утешает тем, что месть (die Rache) лучше, чем пасть (der Rachen) чудовища; задумывает ли он вновь заменить всю итальянскую терминологию в музыке немецкой (вместо: бас – Grundsang, хор – Vollsang, концерт – Tonkanwf, опера – Singwerk и т. д.), возмущается ли адскими псами Р. S. А., т. е. издателями Петерсом, Шлезингером и Артариа, сейчас же летит записка к другу, выточенному из красного дерева (Mahagoni); нужно ли извиниться перед известным композитором Фр. улау, с которым пьянствовал 2 сентября 1825 года в Бадене и фамилия которого послужила текстом набросанного там же юмористического канона «Kuhl nicht lаu» (серия 23, № 43, XIII), – посредником является тот же Хольц – Христово древо; повторяются ли старые истории с прислугой, ссоры с кухаркой, хлопоты с переписчиками, нужно ли купить руководство фортепианной игры Клементи и послать его сыну Стефана Брейнинга, в помощь призывается опять Хольц, безумно влюбленный осенью 1826 года, но верный службе старого композитора; горюет ли он об участи племянника Карла, покушавшегося на самоубийство и мечтающего о поступлении на военную службу, нуждается ли в деньгах, требует ли от «подлеца агента» Дембшера платы скрипачу Шупанцигу, узнает ли какие-либо новости о Пирингере (компаньоне Гебауера по Concerts spirituels) или приятелях из п.-н. (Paternostergasse), собирается ли хлопотать об ордене от короля прусского – все это сообщает немедленно своему молодому другу в ряде приводимых ниже записок.
К Карлу Хольцу.