Искренно благодарю вас за дружеское предложение быть мне полезным в Вене и беру на себя смелость просить несколько нот, написанных вами собственноручно, каковые будут для меня драгоценным подарком в память вашего благорасположения. С сердечным желанием услышать вскоре о вашем выздоровлении честь имею быть глубоко уважающим вас, милостивый государь, и искреннейше преданным слугой.
А. Штумпф.
В восторге от такого подарка благодарный композитор диктует Шиндлеру письмо Мошелесу и предлагает филармонии свою 10-ю симфонию, свою новую увертюру, все свои проектированные произведения и все, что ей вздумается потребовать от него по выздоровлении.
Вена, 18 марта 1827 г.
Я не могу выразить словами чувств, вызванных чтением вашего письма от 1 марта.
Это благородство филармонического общества, почти предупредившего мою просьбу, тронуло меня до глубины души. Поэтому прошу вас, дорогой Мошелес, передать мою глубочайшую благодарность филармоническому обществу за необыкновенное участие и помощь. Передайте этим почтенным людям, что если Бог вернет мне здоровье, то моею постоянною заботою будет стремление выразить им благодарность своими произведениями, а потому предоставляю обществу указать, что я должен буду для него написать.
У меня в столе лежат эскизы целой симфонии, а также новая увертюра и еще кое-что. Прошу общество не отказаться от намерения дать концерт для меня. Словом постараюсь исполнить все, чего только захочет общество; и работать буду я с таким рвением, как никогда. Пусть только небо подарит мне скорее здоровье, и я покажу благородным англичанам, как умею ценить их участие в моей печальной судьбе.
Я принужден был взять немедленно всю сумму в 100 гульденов к. м., так как был в очень стесненном положении.
Ваш благородный поступок останется для меня незабвенным. Г-дам Смарту и Штумпфу я вскоре тоже выражу свою благодарность. Метрономизированную девятую симфонию прошу передать филармоническому обществу. Прилагаю также указания.
Глубоко почитающий вас, друг ваш Бетховен.
Итак, лондонское филармоническое общество, «наслышавшись о бедственном положении больного композитора», решило устроить концерт в его пользу; в счет же ожидаемого сбора поспешило переслать композитору через Мошелеса 100 фунт. стерл., что составляет около 900 рублей, или 1100 флоринов. Мошелес переслал эти деньги воспитателю детей барона Эскелеса, Рау, лично знакомому с Бетховеном; по получении денег 17 марта Рау пишет Мошелесу:
«Я немедленно отправился к нему, чтобы узнать о состоянии его здоровья и сообщить о полученном. Сердце разрывалось на части при виде того, как он молитвенно складывал руки и чуть не заливался слезами от радости и благодарности. Как были бы счастливы вы, великодушные люди, если бы могли видеть эту трогательную сцену!.. Он более похож на скелет, чем на живое существо… Вследствие радостного возбуждения ночью вскрылось одно из подживших мест прокола, и вытекла вода, накопившаяся за 2 недели. На следующее утро я застал его очень веселым; он чувствовал большое облегчение».
Это облегчение позволило больному продиктовать несколько писем и еще раз, в последний раз, вернуться к своим композиторским замыслам, и его фантазия, говорит Шиндлер, работала с таким напряжением, какого он никогда ранее не проявлял. То он заводил беседу о произведениях Еврипида, Гете, Шекспира, то задумывался над 10-й симфонией, то возвращался к плану оперы «Фауст», часто повторяя при этом:
– Вот будет штука!
В числе последних писем композитора было немало отправлено племяннику Карлу, забывшему, среди прелестей полковой жизни, ценность этих рукописей и растерявшему их; Шиндлер, писавший эти письма под диктовку Бетховена, дает однажды такой совет слишком нежному дяде:
– Не пишите, великий маэстро, подобных писем. Хотя они отражают все великодушие вашего сердца, но вместе с тем вы обнаруживаете, что прощаете проступок Карла, а это может иметь скверные последствия. Напротив, старайтесь подчеркнуть отвращение ко всему случившемуся. Если же впоследствии пожелаете облагодетельствовать племянника, то сделайте это как бы неохотно, как бы принужденно, вследствие принятых вами на себя обязательств. На него теперь нельзя действовать иначе.
К этому совету Хольц прибавляет от себя: «Смотрите на него, как на человека погибшего, тогда вы не будете страдать. Всякий порядочный человек должен быть ближе вам, чем он».
Знатные меценаты, эрцгерцог Рудольф, Кинские, Лобковичи, как и вся Вена, знали о тяжкой болезни знаменитого композитора, знали о его нужде, но никто не оказал ему даже скромной материальной поддержки. Не одно письмо было послано кн. Голицыну с напоминанием о плате за квартеты, и не раз уже Карл просил выслать ему денег на расходы, но лишь последнее достигало цели. В то же время платоническим выражениям соболезнования конца не было: сам директор придворной капеллы присылал сына справляться о здоровье Бетховена; сам придворный капельмейстер Бейгль посылал ему поклоны и обещание испросить ему всевозможные титулы, лишь только маэстро поправится.
– Я готов отдать 10 лет своей жизни ради вашего выздоровления, – говорит старый учитель музыки Долежалек, – наш двор никогда ничего не делал для науки и искусства. С давних времен великие люди голодали здесь. Вот прекрасный подарок, достойный англичан… Можно ли вашему превосходительству много читать?.. Этот титул подобает вам более, чем сотне звездоносцев.
– Я привез вам поклон и добрые пожелания от сотни друзей и почитателей… Граф Хаугвиц приобрел собрание сочинений, – говорит другой музыкант, Хеккель.
Среди этих бесед у композитора рождается мысль о довольно странном завещании Шиндлеру: последний должен поведать миру те идеи, которые вдохновляли автора при создании его произведений, и с этою целью ведутся долгие разговоры, оставившие нам лишь ответные речи Шиндлера, часто непонятного, загадочного смысла, например:
«Микрокосм, подобие жизни… Вы сегодня хорошо выглядите; мы могли бы сыграть что-нибудь, например: трио в G-dur… Аристотель говорит в своей “Поэтике” относительно трагедии: трагические герои должны выступать сначала во всем блеске благоденствия и богатства. Это мы видим также в “Эгмонте” Гете. Судьба набрасывает на этих счастливых петлю, от которой они больше не могут избавиться, храбрость и готовность к борьбе заменяют благоденствие, и полные отваги они глядят в лицо судьбе, даже смерти…
Медею не помню… Объясните лучше, иначе я не пойму… Судьба Клерхен в “Эгмонте” занимает нас так же, как Гретхен в “Фаусте”, потому что ранее они жили в счастье… Скучна трагедия, начинающаяся, развивающаяся и оканчивающаяся среди бедствий… Зачем всюду надписи? Это вредит там, где чувство и фантазия должны ее заменять; музыка и поэзия должны давать чувству определенное направление… Можно написать даже гневную сонату… Мне ужасно хочется характеризовать трио… Первая часть (трио ор. 97) полна мечты о блаженстве; но здесь выражается также шаловливость, веселье, игривость и, с вашего позволения, упрямство – бетховенское. Не так ли?.. Во второй части герой испытывает верх блаженства. В третьей части счастье сменяется покорностью, терпеливым страданием, благоговейным настроением и т. п. Andante представляется мне самым идеальным в отношении святости и божественности; слова тут бессильны: они плохо передают божественный язык звуков».
Старые знакомые и друзья ежедневно навещают его; Глейхенштейн, с женой и сыном, посетив больного, вписывает в разговорную тетрадь:
– Ты должен благословить моего мальчика, как Вольтер благословил сына Франклина… Мальфати рад тому, что редко приходится выпускать воду.
Шик привозит поклон от Штрейхера с сыном; Диабелли, Пирингер, Шупанциг и гр. Лихновский не раз появляются на улице Черного Испанца.
– Бернард вскоре придет к вам, – сообщает Шиндлер, – он лишь недавно узнал о вашей болезни… Как вел себя Карл при прощании? Слава Богу, что так устроилось… Чем все это кончится?
В числе посетителей явился И. Н. Хуммель, былой соперник Бетховена-виртуоза; в письме от 14 марта 1827 года Шиндлер описывает Мошелесу это свидание двух артистов, давно не встречавшихся.
«В прошлый четверг, 8 марта, мы были свидетелями трогательного зрелища. Я заранее предупредил Хуммеля, чтобы он не испугался при виде маэстро; тем не менее он был так поражен, что не мог удержаться и зарыдал. Старик Штрейхер своим разговором облегчил тяжелые минуты… первыми словами Бетховена были: “Взгляни, дорогой Хуммель, на дом, где родился Гайдн. Я сегодня получил этот рисунок в подарок и, как дитя, рад ему. Какая жалкая избушка, а в ней родился великий человек!..” Забыв о прежних распрях, они вели задушевную беседу; наступающим летом они дали слово друг другу встретиться в Карлсбаде… Бетховен очень исхудал, в нем лишь кожа да кости, только грудь еще крепка, как сталь».
Попросив открыть одну из четырех бутылок Рюдесхеймбергера, только что полученных от Шотта вместе с целительной травой, Бетховен с жадностью выпил залпом стакан вина и немедленно подвергся ужасному припадку удушья; искаженное лицо его стало багровым, все выпитое вино вылилось наружу. Хуммель с женой, не успев чокнуться с Бетховеном, принуждены были уйти из комнаты.
Этот визит, с иными подробностями, описывает Ф. Хиллер, ученик Хуммеля и спутник его в концертном турне 1827 года:
«Наслышавшись о страданиях Бетховена, исказивших черты лица его и терзавших его днем и ночью, мы выехали в предместье… Через просторную прихожую, в которой толстые связки нот покоились на высоких шкафах, мы вошли в комнату Бетховена. Как билось мое сердце. Мы были очень удивлены, увидав его спокойно и, видимо, уютно сидящим у окна. Он был в длинном сером расстегнутом халате и в высоких до колен сапогах. Вследствие худобы он показался мне, когда встал, высокого роста; он был небрит, густые с проседью волосы беспорядочно падали ему на виски. Увидав Хуммеля, лицо его приняло выражение ласковое, приветливое; они обнялись самым сердечным образом; Хуммель представил меня. Бетховен отнесся ко мне очень благосклонно, и я решился сесть у окна, против него. Известно, что разговор с Бетховеном велся отчасти письменно; он говорил, а собеседники его должны были писать свои вопросы и ответы; с этою целью около него всегда лежали карандаши и толстые тетради простой писчей бумаги в формате четверти листа. При его живом, нетерпеливом характере ожидание каждого ответа, надо полагать, было очень тягостно; эти ежеминутные паузы в разговоре останавливали также его работу мысли. Он жадным взором следил за рукою пишущего и не читал, а лишь пробегал написанное. Такая письменная работа посетителей, конечно, ослабляла живость разговора… Указывая на Шиндлера, больной обратился к Хуммелю: